— Ну, хорошо. Начнем с самих себя. Звания у нас немалые, да и должности солидные. А знания — лейтенантские. Военные училища! Ты об этом не задумывался?
Верховцев усмехнулся:
— А такую академию, как война, ты со счетов сбрасываешь? По году за курс — и то полный срок обучения.
— Наш боевой опыт — большой капитал. Но ты марксизм-ленинизм изучал? Помнишь: практика без теории слепа.
— А не рано ли, Василий Васильевич, за букварь думаешь садиться? Дай хоть после боев остыть. Может быть, еще и не все закончилось? Сам знаешь, на Восток войска потянулись. А ты — учиться!
— Там и без нас обойдутся, а в случае чего, как в песне поется, будут сборы недолги.
— Что же ты предлагаешь? Подавать рапорт и ехать на учебу? Отпустят ли?
— Сейчас, верно, не отпустят,- — призадумался Бочаров. И спохватился: — А заочные факультеты для чего? Ты — в академию имени Фрунзе, а я — в Военно-политическую. Порядок?
— А не поздно ли нам? — покачал головой Верховцев. — Не мальчишки. Неудобно как-то…
Бочаров вспыхнул:
— Учиться никогда не поздно, это еще моя бабушка знала. Ну так что же? Какое будет решение, гвардии полковник?
— Дай подумать! — улыбнулся Верховцев горячности замполита. — У тебя все пожар. — И вспомнил: — А Орлов как? Начальник штаба. Не должен отставать.
— Мы и его сагитируем. Петр человек сознательный.
Верховцев прошелся по комнате:
Но Бочаров не ответил на шутку. Лицо снова стало озабоченным.
— Есть еще один важный вопрос. Дисциплина. Все хорошо и правильно: победители! Освободители! А оборотная сторона медали: дисциплиночка подгуляла. Раньше мы этого не замечали, война все списывала. А сейчас, куда ни посмотришь, там — ворот расстегнут, там — голенища ухарски завернуты. Вчера поехал во второй батальон, выхожу из машины, навстречу — старшина. Не воин, а картинка: бриджи из тончайшего бостона, сапоги брезентовые, на заказ сшитые, фуражка по-кузьма-крючковски набекрень сдвинута, из-под нее чуб выглядывает превыше всякой меры.
Верховцев рассмеялся:
— Знаю, знаю такого деятеля. Булах его фамилия. Хорошо воевал. Я ему орден Славы в Бромберге вручил.. Такому сказать — он поймет.
— А сержанта Иконникова знаешь? — не унимался Бочаров.
— Иконникова? Что-то не припомню…
— Я его сегодня видел. В руках хлыст, на шее бинокль, на боку планшетка и сумка. Вдобавок ко всему еще усы рыжие — черт знает для чего отпустил. Ходят такие и бахвалятся: «Мы рейхстаг брали!», «До Эльбы дошли!», «Показали Гитлеру кузькину мать!»
Лицо Верховцева стало хмурым.
— Прав ты, Василий Васильевич. И я об этом думал. Кончать будем. Захожу я в одну казарму и вижу на койке вместо положенной бирки целое объявление: «Не кантовать! Подходить не ниже генерала. При пожаре выносить первым!» Дальше уж ехать некуда!
Вечерняя беседа командира полка и его заместителя по политической части не прошла безрезультатно: уже на следующий день солдаты и офицеры почувствовали «новый курс». Не ожидая специальных указаний по командной и политической линиям, в полку начали наводить воинский порядок. Верховцев провел совещание офицерского состава, на котором поставил задачу командирам: повысить требовательность, не проходить мимо малейших нарушений порядка, покончить с панибратством, строго взыскивать с виновных, не делать скидок на боевые заслуги, награды и тому подобное.
И надо же было так случиться, что буквально на следующий день после совещания лейтенант Щуров доложил по команде, что старший сержант Подопригора, находясь в нетрезвом состоянии, не поприветствовал офицера, а на замечание вступил в пререкания и допустил оскорбительный намек: «Мы себя в бою показали, не так, как некоторые…»
Для командира полка происшествие было особенно неприятным. Верховцев хорошо знал, уважал и — все это знали — любил Тараса Подопригору, боевого фронтовика, одного из лучших младших командиров.
«Какая его муха укусила? Да еще в такое неподходящее время», — размышлял он о проступке старшего сержанта. Но Верховцев отлично понимал, что снисходительность, проявленная к старшему сержанту, принесет только вред, и Тарас Подопригора получил заслуженное: пять суток гауптвахты.
Когда в полку стало известно решение командира в отношении Подопригоры, на широкой груди которого огнем горят многочисленные ордена, медали и нашивки за ранения, то многие призадумались. Раз Верховцев не простил Подопригоре, чуть ли не другу своему, значит, дело обстоит серьезно, ухо надо держать востро, пора отвыкать от фронтовых привычек. Герои — правильно, славу и почет заслужили — точно, а в строй изволь становиться без опозданий и койку — будь она неладна — заправляй как положено.