У парадной двери, покрытой потрескавшейся, почерневшей масляной краской, Анна остановилась. Старомодный звонок с заржавевшей чугунной надписью: «Прошу дернуть».
Анна дернула за ручку звонка. Где-то в глубине отозвался колокольчик, послышались неторопливые шаркающие шаги. Щелкнула задвижка, и старушка в платке и теплых домашних туфлях, такая же ветхая и приземистая, как особнячок, открыла дверь:
— Вам Клавушку? Сейчас должна прийти. В школе занятия в два часа оканчиваются. В три она всегда дома бывает.
Анна в нерешительности остановилась на пороге.
— Да вы зайдите, — пригласила старушка. — К нам матери часто заглядывают.
Анна вошла в маленькую, очень чистенькую комнатку, тесно заставленную мебелью. Мебель старая, прошлого века. Темный книжный шкаф. За сумрачными стеклами его виднеются корешки старых, времен «Нивы» и «Родины», книг в потемневших кожаных переплетах. Изрядно потертый, с провалившимися пружинами диван. Небольшой письменный столик на пузатых низеньких ножках с настольной лампой под зеленым абажуром. На стенах фотографии в застекленных рамках: мужчины — молодые и пожилые — в сюртуках и вицмундирах, с усами и бородками; девушки в форменных темных платьях с белыми кружевными передничками; пожилые дамы в шляпах с длинными перьями.
Анна присела на стул. В квартире тихо, даже слышно, как в соседней комнате неторопливо тикают часы. Все здесь старое, ветхое, пахнет чем-то древним, не то ладаном, не то лампадным маслом.
Часы натужно, с хрипотой пробили три, и в прихожей послышались шаги. В комнату вошла женщина лет сорока пяти, в темном глухом платье, очень похожая на старушку, открывавшую дверь. Седина уже просквозила в ее гладко зачесанных волосах, морщинки увядания теснились у рта.
— Здравствуйте! Вероятно, мать новенького? — громко прозвучал ее голос, сразу выдавая профессию хозяйки.
— Нет, я к вам по другому делу, — смущенно начала Анна. — Совсем по другому…
Хозяйка положила на стол стопку ученических тетрадей, села рядом:
— Слушаю.
Анна дотронулась до руки хозяйки:
— Клавдия Петровна, дорогая, не с радостью я к вам…
Та недоумением посмотрела на гостью, нахмурилась.
— Во время войны я была в Белоруссии, в оккупации. Однажды зимой, ночью, ко мне постучали. Я открыла дверь. Вошли двое: мужчина и девушка лет восемнадцати…
Анна взглянула на хозяйку и замолчала. Перед ней сидела другая женщина: то же темное платье, те же гладко причесанные волосы. Но лицо — рот, глаза — все постарело, покрылось нездоровой желтизной.
— Может быть, не надо? — спохватилась Анна.
— Говорите, говорите…
Анна рассказала все: о буране, бушевавшем в ту ночь, о том, как девушка грела руки у печи, как стояла на крыльце и потом навсегда ушла в ночной снежный мрак.
— Она оставила мне медальон, просила передать вам…
Клавдия Петровна молча смотрела на медальон. А перед глазами шелковые завиточки волос на светлой головке трехлетней дочурки, первый день, когда вела ее за руку в школу, ночной Белорусский вокзал, темный перрон, сирены воздушной тревоги и она в шинели, в мужской шапке и валенках — в последний раз.
— Я тоже там дочь потеряла, — как бы про себя тихо проговорила Анна.
Хозяйка взяла руку Анны, сжала сухой холодной рукой…
С этого дня Анна стала часто бывать в старом тихом доме на Сивцевом Вражке. Ее тянуло к двум одиноким женщинам. Здесь она могла посидеть, помолчать, всплакнуть, услышать слово сочувствия. В маленькой тихой квартирке, где все говорило о материнской любви и безутешном материнском горе, ее жизнь не казалась такой черной.
XLI
Апрельский ветер, ворвавшись в открытые окна, хозяйничал в служебном кабинете: листал настольный календарь, сотнями маленьких солнц переливался в стеклянных плоскостях чернильного прибора, дышал в лицо запахом разогретого асфальта и первых цветов.
Верховцев подошел к окну. С высоты четвертого этажа хорошо видна просторная площадь, нарядная и вымытая, темно-красные автобусы, сверкающие лакированные машины, потоки пешеходов.
Как всегда весной, на душе было и радостно и грустно. Вспомнилась другая весна: оживший березовый лес, первая колючая травка, выбивающаяся из-под прели прошлогодних листьев, ясная голубизна неба. Они идут с Галочкой по просеке, и горят, горят ее удивительные глаза.
«Где ты? Может быть, в Москве? Может, живешь вон в том доме напротив и белая занавеска трепещет на твоем распахнутом в весну окне? Может быть, ты едешь вон в том троллейбусе, сидишь у окна, и солнечный зайчик запутался в твоих волосах? Может быть, в том потоке спешащих из метро людей ты вышла на весеннюю площадь и слегка щуришься от солнца?»