Галочка оглянулась. Теперь она заметила белый шрам, косо пересекавший лоб толстяка. И вспомнила: да ведь это тот самый подполковник, что приезжал в госпиталь на фронт и ночью пришел к ней в комнату. Вон и шрам. Ее метка.
Толстяк в кителе перехватил взгляд Галочки. Миловидное женское лицо заинтересовало его.
— Да ну тебя к лешему. Пристал как банный лист: отдай, отдай! Будут деньги — отдам! — махнул он приятелю и пошел за приглянувшейся девушкой.
Второй раз судьба свела Галочку с этим человеком. Узнал ли он ее? Вероятно, нет. Столько лет прошло. А если не узнал, так почему же идет за ней? Она слышит его грузные шаги, тяжелое дыхание.
Галочка шла все быстрей и быстрей. С Колхозной площади повернула к Самотеке. А за спиной шаги, покашливание.
У кинотеатра «Форум» толстяк поравнялся с Галочкой, пошел рядом, дыхнул в лицо, как и тогда в госпитале, водкой.
— Хорошая погодка, не правда ли?
Галочка остановилась:
— Что вам угодно?
— Ишь плутовка! — осклабился толстяк. — Глазенки какие. Может, в кино сходим? — и взял Галочку за локоть.
— Подите прочь! — отдернула руку Галочка. — Я милиционера позову.
Бледное лицо, черные сердитые глаза! В мозгу Салаева промелькнуло неясное воспоминание. Будто он уже где-то видел эти надменно сжатые губы, слышал голос, вибрирующий, как туго натянутая струна. Но где? Когда? Сколько было лиц, глаз, голосов!
— Пойдем прошвырнемся по бульвару, голубка! — с привычной, годами выработанной фамильярностью предложил Салаев. Хорошо разбираясь в женщинах, он понимал, что не часто можно встретить на улице такую девушку, да еще как будто знакомую.
У входа в кинотеатр стоял офицер-танкист, то и дело с нетерпением поглядывавший на часы. Услышав сердитый голос Галочки, офицер прислушался, посмотрел на Салаева и, быстро разобравшись в происходящем, подошел поближе:
— Проходите, гражданин!
— А ты кто такой! — набросился Салаев на офицера. — Привык командовать, так и тут лезешь.
Офицер обернулся к Галочке.
— Разрешите, я сам с ним поговорю. — Лицо у танкиста спокойное, голос приятный, ровный. Только глаза слегка прищурены, — видно, волнуется.
Галочка пошла к Самотеке. Уже у площади обернулась. Салаев уходил к Колхозной, офицер-танкист стоял на прежнем месте, поглядывая на часы.
Галочке захотелось вернуться, поблагодарить офицера, но показалось неудобным. Она медленно пошла по Цветному бульвару, уже не замечая ни домов, ни витрин, ни прохожих: настроение было испорчено.
Салаев шел по Сретенке багровый от злости. Был бы он, как прежде, подполковником, то показал бы щенку капитану, где раки зимуют. Тогда бы тот и пикнуть не посмел. А теперь!
Чем больше думал Салаев о случившемся, тем беспросветнее казалось ему его нынешнее существование. Уволили из армии за морально-бытовое разложение. Даже пенсии не дали: не хватило двух лет до двадцати. Теперь служи завхозом в артели. А дома крикливая тощая жена с жилистой морщинистой шеей.
Салаев зашел в пивную, сел в дальнем углу за столик, покрытый пятнистой скатертью, заказал двести граммов и кружку пива. Выпил, закурил и предался привычным мыслям.
«За что со мной так поступили? Ну пил, ну гулял, но разве только я один так жил? Почему же гром грянул только надо мной? Вот и сегодня! Надо же было увязаться за этой девкой! Показалось, что глянула она как-то значительно, призывно. Вот и пошел. Она фыркнула, как кошка, а мне опять неприятность. Может быть, пошел потому, что девушка напомнила что-то прошлое, забытое… Но что?»
Официантка принесла еще двести граммов водки и мелкую рыбешку. Салаев выпил, потыкал вилкой в тарелку, но закусывать не стал. Закурил.
Шумный говор, звон посуды, грохот проезжающих грузовиков — все ушло куда-то далеко, а здесь, рядом, остались только смутные, неясные воспоминания… И вдруг встали в памяти гневные черные глаза, занесенная над головой палка в тонкой руке…
Салаев машинально поднял руку ко лбу, словно пытаясь защитить себя от удара. Нащупал белый косой шрам. И ему стало жаль себя: был мальчиком, мечтал, надеялся, а вырос толстым, ленивым, тупым, и вот теперь сидит в грязной пивной — старый, никому не нужный, ничего не сделавший… Вот если бы в молодости встретил он такую девушку с черными правдивыми глазами, полюбил бы ее, может быть, жизнь пошла по-другому, без пьянства, без грязных случайных связей, без пивных и тревожных милицейских свистков.
И, навалившись грудью на стол, подперев рукой небритую одутловатую щеку, в мрачном оцепенении смотрел на рыбешку, одиноко лежащую в тарелке…