— А мне тогда было пять, — засмеялась Галочка, уже не обращая внимания на хмурого гражданина в шубе. Пусть себе хмурится, если даже весна на него не действует, а ей нет дела до него, до смешной заячьей шапки. Она хочет и будет улыбаться!
Галочка скользнула по второй и третьей страницам газеты — ничего интересного. Уже уходя, взглянула на четвертую страницу и увидела на последней колонке траурную рамку. «Умер кто-то. Бедный. Весной», — с сожалением подумала она и, наморщив лоб, задержала взгляд на некрологе:
«Гвардии полковник А. Н. Верховцев… скоропостижно… скончался…»
Еще не дошел до сознания смысл слов, еще шепчут их побелевшие губы, еще глаза впиваются в прыгающую, расплывающуюся строчку, а сердце уже остановилось. Машинальным движением подняла Галочка к лицу руки, словно можно закрыть черные, вонзающиеся в мозг слова: «скоропостижно… скончался…»
Потемнело небо, качнулся и ушел газетный лист, косо взметнулись над головой улица, дома, машины, и она упала навзничь в лужу голубой весенней воды, вдребезги разбив спрятавшееся на дне ее маленькое, нестерпимо яркое солнце.
Гражданин в заячьей шапке перенес Галочку поближе к дому, пожилая женщина, охая и ахая, расстегнула пальто, положила на лоб ком серого зернистого снега.
Открыв глаза, Галочка увидела над собой светлое далекое небо с белым пухом облаков. Снег на лбу медленно таял, и холодные капли пробирались по щекам, как слезы. Галочка приподнялась, села. Вокруг чужие любопытные глаза, ненужные дома, улицы, ненужная весна, ненужное пустое небо.
Встала на ноги и, не отряхнув пальто, не поправив сбившуюся на затылок косынку, пошла неуверенными, заплетающимися шагами.
— Разрешите, я вам помогу, — взял ее за руку гражданин в заячьей шапке.
— Не надо! — хотела сказать Галочка, но только отрицательно дернула головой. Прохожие с любопытством и улыбками смотрели ей вслед: на грязные потеки на щеках, на сбившуюся косынку, на грязное пальто.
— Эх, милая, зарядилась с утра пораньше, — бросил вслед парень в замасленной телогрейке.
Английский плоский ключ долго не попадал в замочную скважину, жалобно звякал. Наконец, дверь открылась, и Галочка ощупью прошла по коридору. Выглянувшая нэ комнаты Виктория Александровна бросилась к ней.
— Галочка! Что случилось?
Галя молча ушла к себе и ничком упала на кровать.
Несколько раз входила Виктория Александровна, садилась рядом, гладила по голове и плечам. Галочка лежала молча, не плакала, не стонала, только вздрагивающая на шее жилка говорила о том, что есть жизнь в неподвижно распростертом теле.
Вечером, когда стало совсем темно, снова вошла Виктория Александровна. Она постояла над Галочкой, стараясь по дыханию узнать, спит ли та, осторожно тронула за руку:
— Галочка! Я тебе тарелочку бульона принесла, покушай, милая.
Галочка не шевельнулась. Виктория Александровна поставила тарелку на стол и вышла, тихо притворив за собой дверь, словно в комнате был покойник.
Старое торжественное здание на площади Коммуны. Белая колоннада. Пушки у центрального входа. Серебристые ели. В вестибюле тишина.
Едва ступив на мраморную лестницу, ведущую на второй этаж, Галочка услышала медленную траурную музыку. Черными волнами она стекала оттуда, сверху, сжимала горло: нельзя дышать. Галочка припала к перилам. Не слишком ли она понадеялась на свои силы? Выдержит ли? Как много этих белых мраморных ступеней — нет им конца…
Медленно поднялась на второй этаж. Красным и черным затянутые люстры, картины, зеркала. А из широко распахнутых дверей Краснознаменного зала льются и льются рвущие сердце звуки.
Главное — не смотреть туда, на середину зала, на тот холм из венков и живых цветов.
В стороне, у колонны, стоит стул. Пройти к нему и сесть. Она шла к стулу, как идет канатоходец по натянутой проволоке, не глядя по сторонам, устремив взгляд в одну точку.
Дошла до стула, судорожно схватилась рукой за спинку, с минуту стояла, закрыв глаза, слыша только частые, оглушительные удары сердца.
Сколько все-таки силы в худенькой женщине, одетой в старенькое темно-синее пальто, с головой, закутанной платком так, что видны только черные круги глаз! Но в траурном зале нет никому дела до того, почему у этой посторонней такие глаза.
Мерные траурные звуки оркестра, шорох шагов сменяющегося почетного караула. Как много надо силы, чтобы не закричать, не удариться головой о паркет, натертый до блеска, о холодный мрамор равнодушных колонн!