Поразмыслив, он понял, в чем дело. Это был никакой не гроб! Он находился не в могиле, а под перевернутой лодкой. Только благодаря опрокинувшейся лодчонке его не забросало грязью с головой. Это спасло ему жизнь.
Тряпичник уперся ладонями в днище лодки, но оно не поддавалось. Тогда он стал звать на помощь, но никто не ответил. Он лежал под лодкой, наполовину заваленный грязью, и не мог пошевелить ногами, но откуда-то сверху пробивался слабый луч света. Значит, лодку не засыпало целиком. Интересно, сколько времени он находился без сознания?
Потом до Тряпичника дошло, что радоваться рановато и что положение плачевное. Оказаться похороненным под оползнем — ничуть не лучше, чем быть погребенным заживо. Вместе с тем окружающий полумрак словно навевал ему какие-то добрые воспоминания. Может быть, его дом, которого он не помнил, находился в каких-нибудь пещерах или подземельях? И в самом деле — мысль о глубокой темной пещере казалась ему успокаивающей и приятной…
Поблизости что-то зашуршало.
— Эй! — принялся звать он. — Тайя! Локрин!.. Кто-нибудь, умоляю, вытащите меня из этой трясины! Кажется, меня засыпало, и я не могу двигаться. Я здесь, под лодкой! Кто-нибудь слышит меня?
Но никто не отзывался. Тряпичник подождал немного, прислушался. Снова тишина. Только снаружи колыхалась жидкая грязь. Вода капала через трещину в днище лодки. Если так пойдет и дальше, рано или поздно его зальет с головой. Тряпичник снова уперся в днище лодки, пытаясь откинуть ее в сторону, но опять безрезультатно.
— Эй, кто-нибудь, помогите! — кричал он. — Меня засыпало! Я не могу вылезти!
Рядом послышались тяжелые шаги. Кто-то начал копать, а затем одним мощным рывком приподнял лодку, и в глаза Тряпичнику ударил яркий солнечный свет. Загородив собой полнеба, над Тряпичником навис великан Дрейгар.
— Добрый день, — смущенно пробормотал Тряпичник.
Дрейгар нахмурился.
— Ты кто такой и куда подевались дети? — рявкнул он.
Далджин отодвинулся от стены, перевернулся с одного бока на другой и наконец проснулся. А проснувшись, тревожно огляделся по сторонам. Факелы догорали. Стало быть, он все-таки заснул. Интересно, сколько прошло времени? Он уже просыпался после того, как очередной подземный толчок переполошил его товарищей. Но колебание земной коры было не сильным, быстро закончилось, и все тут же заснули. В его душе тлела надежда, что этот подземный толчок был последним.
Далджин потянулся, взял один из факелов и подсыпал на него из банки серебристого порошка. Потом поднялся на ноги. Они находились в одном из боковых туннелей. Далджин чувствовал себя совершенно беззащитным. Опасность могла подстерегать их за каждым углом. Цынцыкерам ничего не стоило застать их врасплох. Усталое тело требовало отдыха и сна. Найялла сказала, чтобы он разбудил ее, когда захочет спать, и она сменит его. Однако он был слишком самолюбив, чтобы обратиться к мьюнанке. Не говоря уж о том, что всегда относился к мьюнанам с презрением.
Рудокоп уже хотел растолкать Нугана, как его внимание привлек какой-то шорох в дальнем конце туннеля. Он приподнял факел, сделал несколько шагов вперед, но ничего не увидел. Далджин не был трусом, но и не стал бы рисковать без надобности. Некоторое время он вслушивался в тишину, но отправиться на разведку так и не отважился. В конце концов он решил, что шорох ему почудился, и, вернувшись к спящим товарищам, принялся трясти Нугана за плечо. Молодой рудокоп что-то заворчал спросонья, но Далджин объяснил, что теперь его очередь караулить. Нуган вскочил и стал разминать затекшие ноги. А Далджин тут же устроился на его нагретом месте.
Немного погодя проснулся Микрин. Приветливо кивнул юноше и, придвинувшись ближе к жене, стал вглядываться в темноту.
— Ужасно замерз, — пробормотал Нуган, похлопывая себя по бокам. — Никак не могу согреться.
— Это все камень, — промолвил Микрин. — Вытянул из тебя все тепло. Нельзя спать на голом камне. К тому же не мешало бы поесть, мы все ужасно голодные.
— Я бы, наверное, быка съел, — сказал Нуган, пританцовывая от холода. — Эх, хорошо бы сейчас дюжину сочных отбивных с жареным лучком, печеной картошечкой и тушеной капустой, как готовит моя матушка!
— А я бы полжизни отдал за сосиски в томатном соусе, — вздохнул Микрин, мечтательно закрывая глаза. — С картофельным пюре, бобами и хлебом с маслом. Моя Найялла, знаешь ли, мастерица печь желудевые караваи… Это такая прелесть, пальчики оближешь!