– Ага. Я читал в газете. А что вас удивляет? – Ведь это вы его подставили.
Она вцепилась в свою сумку.
– По-моему, вы сошли с ума.
– Быть может. Но я не тупица. Вы были единственной, кто знал, что я разговаривал с Пупсом. Только вы могли донести об этом ребятам, которые прислали ему куриную ножку в подарочной упаковке.
– Вы ничего не поняли.
– Неужели?
– Никаких ребят не было. После того как вы покинули аптеку, я позвонила моему племяннику. Он живет за углом от «Красного петуха». Это он спрятал ее в рояль. Пупс болтун. Ему следовало напомнить о том, чтобы держал язык за зубами.
– Вы хорошо об этом позаботились. Теперь его язык остался там навсегда.
– Неужели вы думаете, я пришла бы к вам, будь я в этом замешана?
– Я отдаю должное вашим способностям, Эпифани. Ваше представление в Парке произвело на меня большое впечатление.
Эпифани прикусила пальцы и нахмурилась, ерзая на стуле. Она чертовски походила на прогульщицу, вызванную на ковер к школьному директору. Если это и было игрой, то неплохой.
– Вы не имеете права шпионить за мной, – сказала Эпифани, избегая моего взгляда.
– Департамент парковых хозяйств и Общество гуманистов вряд ли согласятся с вами. У вашей милой религии весьма зловещие ритуалы.
На этот раз Эпифани впилась в меня черными от ярости глазами.
– Обеа не подвешивала человека на крест. И никогда не порождала Священную войну или Инквизицию…
– Ну да, конечно: прежде чем сварить суп, нужно убить цыпленка, верно? – Я закурил сигарету и выпустил струйку дыма в потолок. – Но меня беспокоят не мертвые цыплята, скорее, мертвые пианисты.
– Вы думаете, я спокойна? – Эпифани подалась вперед; под тонким свитером рельефно обрисовались изящные выпуклости.
Про таких девушек говорят «сочная», и мне представилось, как я утоляю жажду ее смуглой плотью.
– Не знаю, что и подумать, – продолжал я. – Вы звоните, уверяя, что должны меня срочно видеть. Теперь вы здесь, но ведете себя так, будто делаете мне одолжение.
– Возможно, так оно и есть. – Она откинулась назад и скрестила длинные ноги. – Вы начинаете поиски Джонни Фаворита, и на следующий день убивают человека. Это не просто совпадение.
– И что же?
– Посмотрите, как расшумелись газеты, связывая это убийство с вуду! Но я могу сказать совершенно точно: смерть Пупса Суита не имеет к Обеа ни малейшего отношения.
– Откуда вам это известно?
– Вы видели фотоснимки в газете? Я кивнул.
– Тогда вы знаете, что эти кровавые знаки на стенах назвали «символами вуду»? Еще один кивок.
– Так вот: легавые разбираются в вуду не больше, чем свиньи в апельсинах! Эти символы должны были изображать веве, но они не годятся.
– Что за веве? – утомленно спросил я.
– Магические знаки. Я не могу объяснить их значение непосвященному, но вся эта кровавая чепуха имеет такое же отношение к настоящему ритуалу, как Санта-Клаус к Иисусу. Я уже много лет мамбо и прекрасно в этом разбираюсь.
Я затушил окурок в пепельнице из «Сторк-клуба», памяти о давно угасшем любовном романе.
– Уверен, что вы в этом разбираетесь, Эпифани. Так значит, знаки фальшивы?
– Не то чтобы фальшивы, скорее, неправильны. Не знаю, как объяснить по-другому. Ну скажем, кто-то описывает футбольный матч и путает «гол» с «угловым». Вы понимаете?
Я сложил «Ньюс» так, чтобы она видела третью страницу, и показал ей змееобразные зигзаги, спирали и прерывистые кресты на фото.
– То есть вы считаете, что все это выглядит похожим на веве и прочее, но изображено неверно?
– Вот именно. Видите этот круг, где змей заглатывает собственный хвост? Это Дамбалла, настоящее веве, символ геометрического совершенства вселенной. Но ни один посвященный никогда не начертит его радом с Бабако, как здесь.
– Итак, тот, кто сделал эти рисунки, по меньшей мере знает, как выгладят Бабако и Дамбалла.
– Именно это я и стараюсь вам растолковать. Вы знали, что Джонни Фаворит имел отношение к Обеа!
– Я знаю, что он хунси-босал.
– У Пупса и впрямь был длинный язык! Что еще вам известно?
– Только то, что Джонни Фаворит путался с вашей матерью. Эпифани скривилась, будто глотнув чего-то горького.
– Это верно. – Она покачала головой, как бы отрицая этот факт. – Он мой отец.
Меня словно окатили из ведра холодной водой. Я застыл, вцепившись в подлокотники кресла.
– Кто еще знает об этом?
– Никто, кроме меня и мамы, но она умерла.
– А как же Джонни?
– Мама так и не сказала ему. Я родилась, когда он уже был в армии, – так что мы действительно с ним не встречались.
– А почему вы откровенничаете со мной?
– Я боюсь. Смерть Пупса как-то связана со мной. Не знаю, каким образом, но чувствую это каждой клеточкой тела.
– И вдобавок считаете, что в этом замешан Джонни Фаворит?
– Не знаю. Мне казалось, что вам это уже известно, ведь думать – ваша работа.
– Возможно. И кстати – если вы что-то утаили, то сейчас самое время признаться.
Эпифани уставилась на свои сложенные на коленях руки.
– Мне больше нечего сказать. – Она встала, бодрая и деловитая. – Мне пора. Я уверена, у вас полно работы.
– Я как раз ею и занимаюсь, – заметил я, поднимаясь. Она сняла пальто с вешалки.
– Полагаю, вы не шутили насчет профессиональной тайны?
– Все, что вы мне рассказали, – строго конфиденциально.
– Надеюсь. – Она улыбнулась. Улыбка была искренней, – не рассчитанной на какой-то результат. – И вопреки здравому смыслу – я вам верю.
– Спасибо. – Я вышел из-за стола, когда она открывала дверь.
– Не беспокойтесь, – бросила она. – Я сама найду выход.
– У вас есть мой номер?
– Я позвоню, если что, – кивнула она.
– Обязательно позвоните.
Она снова кивнула и исчезла. Я стоял у стола, не двигаясь, пока не услышал, как закрылась наружная дверь. В следующие три секунды я схватил «дипломат», сорвал с вешалки пальто и запер контору.
Приложив ухо к наружной двери, я подождал, пока за ней не закрылись дверцы автоматического лифта, и выскочил в пустой коридор. Было слышно, как щелкали арифмометры, и жужжит электробритва мадам Ольги, с помощью которой она расправлялась с непрошеными волосками. Я ринулся к пожарной лестнице и, прыгая через три ступеньки, помчался вниз.
Глава двадцать пятая
Я опередил лифт на добрых пятнадцать секунд и ожидал на площадке, чуть приоткрыв пожарную дверь. Эпифани прошла мимо меня на улицу. Я двинулся следом, свернул за угол и спустился в метро.
Она села на поезд местной линии. Я вскочил в следующий вагон и, едва поезд тронулся, открыл вагонную дверь, и устроился на подрагивающей металлической платформе над сочленением, откуда удобно было следить за ней через дверное стекло. Девушка сидела очень прямо, сжав колени и устремив взгляд на цепочку реклам, мелькавших за окнами вагона. Она вышла через две остановки, на Коламбус-серкл, и двинулась на восток, вдоль Центрального парка, мимо Мемориала, где морские коньки тянули колесницу, отлитую из спасенных с затонувшего корабля пушек. Пешеходов было мало, поэтому я держался достаточно далеко от девушки, постукивавшей каблучками по десятиугольным асфальтовым плитам, которые окаймляли Парк.
На Седьмой авеню она свернула к центру, вглядываясь в номера домов, торопливо прошла мимо Атлетического клуба и украшенного скульптурами жилого комплекса Алвин-Корт. На углу Пятьдесят седьмой улицы ее остановила пожилая дама с тяжеленной продуктовой сумкой, и мне пришлось нырнуть в магазин нижнего белья, пока Эпифани показывала ей дорогу, помахивая рукой в сторону Парка.
Я едва не потерял ее – она перебежала через улицу с двусторонним движением, не дожидаясь сигнала светофора, – и растерянно стоял у края тротуара, но девушка замедлила шаги, изучая номера домов над магазинами, вдоль Карнеги-холла. Прежде чем загорелась зеленая надпись «ИДИТЕ», я заметил, как она остановилась в конце квартала и вошла в здание. Знакомый адрес: Седьмая авеню, 881. Там жила Маргарет Круземарк.