– Потому что скоро мы поедем на юг, к войску. На южные рубежи, где нас ждут Просперо и граф Пуантенский.
Глаза Конна радостно вспыхнули.
– И ты возьмешь меня с собой?
– Да. Клянусь Кромом, ты уже мужчина! Пора тебе привыкать к грохоту битв и виду крови! А солдаты пусть знают, кто поведет их в бой в грядущие года. На Стигию и Туран, если я не успею завоевать их для тебя…
– А остальные страны? Их так много, отец! Но я уже запомнил: те, что на юге, зовутся Зингарой, Аргосом, Офиром и… и…
– Их время сочтено! - Конан опустил руку на тонкие плечи сына. - Сочтено, мой юный воин! Ты будешь не завоевывать их, а держать в покорности и страхе! И Зингару с Аргосом, и Офир с Кофом, и Коринфию, и Шем. Быть может, и пиктов… Посмотрим!
Они медленно шли по узкому проходу к дверям, окованным железом, и сундуки с сокровищами нависали над ними подобно стенам, сложенным из золота и драгоценных камней. Перед дверью Конн остановился и посмотрел в дальний конец зала, на черный постамент с багровым магическим шаром.
– Ты сказал, отец, что чужие руки не могут обнаружить его сущности… Выходит, не надо его стеречь? Никто не сумеет его похитить?
Густые брови Конана сошлись в линию, лоб прорезали морщины.
– Нет, сынок, ты неверно меня понял. Сказано было, что магия не охраняет камень от вора и грабителя, а потому нужно стеречь и беречь его. К тому же, осторожность никогда не помешает.
– Но чары Хадрата?..
– Да, чары… - кивнув, король медленно повторил: - Чары… Магия Хадрата, жреца Асуры, сильна, однако он - человек… всего лишь человек… А то, что сотворено одним человеком, может быть разрушено другим… И потому, сын мой, помни об осторожности!
Дверь отворилась, и они вышли в обширный покой, где застыли четыре рослых воина из Черных Драконов, отряда гвардейцев Паллантида, охранявших дворец. В шлемах с высокими гребнями, в стальных панцирях и поножах, они казались металлическими статуями, исполненными мощи и бдительного внимания; отблески факелов играли на их нагрудниках и щитах с бронзовым чеканным аквилонским львом. Но Конан знал, что они - всего лишь люди, верные и храбрые, но подверженные всему, что угрожает смертной плоти и крови. Их нельзя было подкупить, но можно было убить - отравой, сталью, злым колдовством и сотней иных способов. А потому дверь, ведущую в сокровищницу, тоже охраняли заклятья и крепкий запор впридачу. Правда, и то, и другое сотворили человеческий разум и руки, а значит, другому разуму и другим рукам под силу справиться с защитой… Конан искренне надеялся, что таких рук и разума в Аквилонии не сыщется, но за Стигию, страну колдунов, и воровскую Замору ручаться бы не рискнул.
По-прежнему обнимая сына за плечи, он направился мимо строя воинов к широкой гранитной лестнице, что вела наверх, к залам и коридорам огромного королевского дворца.
*) Тарантия - столица Аквилонии, расположенная на реке Хорот (примечание автора). **) Гирканский материк - главный материк хайборийской эпохи, представлявший собой слитые воедино Европу, Азию и Африку (примечание автора).
Глава 2. Власть
Конан, повелитель могущественнейшей из хайборийских держав, в зрелых годах выглядел мужем высокого роста, широкоплечим, с крепкими мышцами и грудью, на которой могла бы улечься пантера. Он одевался в шелк и бархат; золотые львы Аквилонии украшали его тунику, и золотая цепь, словно пленявшая их, свисала с мощной шеи. Поверх гривы черных, с едва заметной проседью волос сиял и переливался драгоценный венец, но длинный прямой меч у пояса подходил ему больше короны и всех остальных королевских регалий. Одежды и дорогое убранство не могли скрыть его телесной мощи; его смуглое лицо, отмеченное шрамами, было лицом воителя и полководца, коему подчиняются с первого слова, с единого взгляда и жеста.
Таким он был, когда, восседая на троне в парадном зале королевского дворца в Тарантии, своей столице, встречался с посланцами иных земель и стран, приносивших слова дружбы или ненависти, дары или вызов, свидетельства мира или угрозу войны. Правда, после разгрома Немедии, случившегося восемь лет назад, в год Дракона, ненависть была опасливой и скрытой, вызов - неявным, а угроз не раздавалось вовсе. Кто мог соперничать с Аквилонией, с ее закованными в сталь рыцарями, с ее непревзойденной пехотой и лучниками, способными обрушить на врага железный град стрел? Разве что Туран или Стигия… Но с Тураном Конан пока воевать не собирался, а чтобы подобраться к Стигии, требовалось время.
Кроме тронного зала, были и другие места, где всякий мог лицезреть королевскую силу и власть. Например, на площади перед дворцом, когда король выходил к народу с сияющим талисманом в руках, со своей королевой и наследным принцем, со своими вельможами и соратниками, с гвардейцами в высоких гребнистых шлемах. Другим таким местом являлся эшафот перед Железной Башней, где казнили преступивших закон - воров, насильников и убийц, предателей и святотатцев, колдунов-чернокнижников и прочих злодеев, уличенных в мерзких деяниях. Король был справедлив, но суров; и такими же справедливыми, простыми и суровыми были законы, которые он дал Аквилонии. Убивший в умыслом расставался с головой, убивший в гневе платил выкуп, убивший в честном поединке наказанию не подлежал; ворам усекали уши, носы и руки, насильников кастрировали, святотатцев лишали языка, предателей ослепляли, а творивших злые чары колдунов, живучих, как кошки, приходилось сжигать. Королю, однако, претило мучить казнимых, и потому колдунов закалывали перед сожжением.
Власть Конана была зрима и в государственном совете, где он сидел в окружении баронов, графов и князей, первых рыцарей своей державы; и в походах, когда его бархатную тунику сменяли стальные доспехи, корону - шлем с высоким султаном, а окружающих вельмож - конные и пешие воины; и на охоте, когда он мчался в лесах и полях на быстром скакуне, с копьем у седла и луком за плечами; и в путешествиях, кои совершались им для развлечения или по делам королевства - на кораблях по быстрому и широкому Хороту, струившему воды от северных до южных аквилонских рубежей, либо конным порядком, а случалось, и пешком, если лошади вязли в боссонских трясинах или не могли взобраться на горы Гандерланда. Все эти места и занятия, где власть Конана была явной, грозной и неоспоримой, давно сделались ему привычными, ибо за дюжину лет правления он неплохо овладел своим королевским ремеслом; знал, где надо явить милость, где - твердость, а где - жестокость.
Но истинное место власти, самое главное и тайное, принадлежало только ему. Быть может еще трем-четырем людям, самым близким, таким, как Зенобия, его королева, как Паллантид, начальник стражи, как Троцеро и Просперо, его полководцы. Только им, да еще доверенным служителям, разрешалось входить в обширный зал с высоким потолком и стенами из потемневших дубовых панелей, примыкавший к опочивальне Конана. Тут был огромный камин и огромный круглый стол, который, если поставить его на бок, как раз прикрыл бы зияющую пасть камина; тут лежал на полу туранский ковер песочного цвета, напоминавший Конану о восточных пустынях; тут стояли массивные дубовые кресла с сиденьями, обитыми кордавской кожей; тут находились шкафы с прочными дверцами, хранившие то, что король желал иметь под рукой; и тут, над камином и на остальных стенах, было развешано оружие. Вероятно, потому Конан называл эту комнату своей оружейной.
Некогда эти покои принадлежали Хагену, аквилонскому владыке, отцу Вилера и деду Немедидеса, свергнутого Конаном. Апартаменты Вилера и Немедидеса оставались до сих пор не занятыми, ибо напоминали о событиях кровавых и неприятных; что касается давно пустовавшего чертога Хагена, то новый король велел отделать его для себя. В огромном королевском дворце, воздвигавшемся веками, хватало места и его семье, и сановникам и стражам, и многочисленным слугам, и чужеземном послам. Да, места хватало, и ни к чему было тревожить тени Вилера и Немедидеса.
Временами, когда король бывал разгневан или огорчен, он приходил сюда, в оружейную, и подолгу рассматривал свои сокровища. Вид смертоносной стали успокаивал его; он любовался аквилонскими и немедийскими мечами, прямыми и длинными, с двуручными рукоятями, гибкими клинками из Зингары, чьи эфесы походили на металлическое кружево, кривыми туранскими ятаганами и булатными саблями из Иранистана, по лезвиям коих струились прихотливые узоры. Были здесь и асгардские секиры, и боевые молоты, и цепы; были кинжалы - длинные и узкие афгульские, короткие - стигийские, а также изогнутые, с серебряной насечкой - вендийские и камбуйские; были метательные ножи, звездочки и диски, коими пользовались в далеком Кхитае и на островах Лемурийского моря. Отдельно стояли и висели копья и пики, рогатины и трезубцы, луки и арбалеты, и множество дротиков, с наконечниками в треть пальца, в палец или с огромными и широкими остриями; последнее оружие принадлежало чернокожим из Кешана, Пунта и Зембабве, которые ходили с ним на львов. Стену, противоположную камину, Конан отвел для всевозможных щитов, доспехов и шлемов, увенчанных шпилями, перьями, султанами и рогами, либо гладких и напоминавших видом половинку огромного яйца. На нижней полке, под рядом щитов, были разложены боевые перстни, пояса и шипастые браслеты.