***
Прошло несколько дней. Ее хозяин больше не появлялся, а Галлия понемногу привыкала к своей новой жизни. Она по-прежнему была заперта. Несколько раз в день молчаливые рабыни, те самые, которые готовили ее к встрече с господином в первый день, приносили ей пищу, свежее платье и все необходимое. Оставляли это и также молча удалялись.
Конечно Галлия еще временами плакала. В такие моменты она просила Всемогущего не оставлять ее, а самое главное – не оставлять отца. Бедный, бедный отец! Как он сейчас? Как пережил пропажу дочери? И пережил ли, ведь он был уже немолод.
Ей часто вспоминался родной дом, почти такой же большой, как этот. И может быть чуть менее роскошный, но уж точно более теплый и живой. Ее отец был уважаемым человеком и нисколько не скупился ни на наряды, ни на многочисленные украшения и безделушки для единственной дочери, ни на образование. Да, Галлия ни в чем не знала ни нужды, ни отказа… Конечно, отец сначала был против обучения: «Да разве это возможно, чтобы женщина изучала науки? К чему ей это?», но взглянув в очередной раз в просящие глаза дочери, сдался.
И вот теперь, именно умение читать и знание древних языков скрашивало ее однообразные дни. В сокровищнице было немало книг, редких, древних. Тех, о которых Галлия только слышала или не слышала вовсе. И именно они дали то, чего она была лишена в реальности – свободу. Только с ними она не была вещью, запертой, по сути, в большой кладовке. С ними она была путником в дальних неизведанных краях; исследователем, постигающим законы вселенной и разгадывающим тайны ушедших эпох. Она была героиней старинных легенд, ей посвящали стихи поэты, о ней слагали песни. Каждый день она открывала пожелтевшие страницы и те уносили ее прочь из запертой комнаты, из ее безысходности…
***
Все эти дни Мансор старался делать вид, что ничего особенного не произошло. Он пытался жить своей обычной жизнью; искренне пытался вникнуть в дела, которые поручал ему отец.
Но все же гораздо чаще, чем привыкли видеть домочадцы, он внезапно становился задумчивым, подходил к широким окнам и, глядя на раскинувшийся за окном сад, проводил рукой по волосам и пряди, как темное золото, протекали сквозь пальцы.
Образ хрупкой девушки с кинжалом у горла никак не выходил у него из головы.
Стоило признать, он растерялся. Никогда прежде он не встречал такого сопротивления. Честно говоря, он вообще особо никогда никакого сопротивления и не встречал. В Арлазаре любили и ценили плотские удовольствия все: от господ до рабов. Разве он сделал что-то не так? Разве он лгал, когда обещал и ей наслаждение тоже?
Мансор, действительно не любил ни чужой боли, ни чужих слез. И даже с рабынями был внимательным и нежным. Мансор считал, что в любви как в музыке: зачем бить и ломать инструмент, если можно бережно и умело заставить его звучать.
В конце концов, не находя себе места, Мансор оказался на кухне. Он всегда сюда приходил, когда был в смятении. Здесь не было угодливых рабов и суеты, здесь он чувствовал спокойствие и тепло. Здесь была Зелфа.
- Скажи Зелфа, разве можно предпочесть смерть наслаждению?
Юноша сидел на широкой скамье, локти его опирались на кухонный стол, а на кисти, сложенные в замок, он опирался подбородком. В глубине карих глаз застыло непонимание.
Зелфа накрыла чистой холстиной чан с тестом, вытерла руки и принялась готовить чай
- Не для всех главное в жизни – наслаждение
- Я не понимаю тебя
Но Зелфа вдруг заговорила о другом:
- Мой господин купил хорошую рабыню, красивую. Я не вижу ее среди остальных
Перед Мансором опустилась чашка горячего чая. Он втянул аромат и прикрыл глаза. С травами, как он любил.
- Она в сокровищнице
Служанка всплеснула руками
- Да как же…Я слышала ее дыхание, ее кожа была теплой и нежной…
Мансор недоуменно пожал плечами:
- Ну конечно, Зелфа, она же живая
- Живая…- задумалась старушка – так ведь живому место среди живых…
Юноша молчал. Зелфа говорила не понятно. Но Мансору почему-то казалась, что он просто не хочет понимать. Ведь если поймет, то придется с этим что-то делать…