Повинуясь невысказанному приказу, я тихо заняла свое место напротив него.
Мы начали трапезу с короткой, официальной молитвы, которую отец произнёс своим низким, глубоким голосом. Ужин проходил в почти полной тишине, прерываемой лишь тихим звоном серебра о фарфор. Я старалась есть как можно незаметнее, помня о бесконечных уроках этикета и критики, которые всегда обрушивались на меня.
В моих воспоминаниях промелькнул очередной болезненный момент: мне было лет двенадцать, и я, заигравшись в саду, пришла на урок фортепиано с грязными руками. Я помню ледяной взгляд матери и то, как отец, вызвав меня в кабинет, взял тонкую ротанговую трость и хлестнул ею по моим маленьким ладоням. «Ты — фамилия! — говорил он, его голос был холоден, как зимний ветер. — Ты не имеешь права быть неаккуратной, Амели. Ты должна быть совершенна. Твой долг – принести честь этому имени, а не позор». Он заставлял гувернанток быть строже, требовал идеального владения танцем, языками, музыкой. Малейший промах, сбившаяся нота, неверно поставленная стопа — и наказание, пусть даже просто в виде его презрительного взгляда, следовало незамедлительно.
Когда Эллен убрала последние приборы и налила чай, отец, не поднимая глаз, сделал жест, отпуская служанку.
— Подождите, Эллен. Мы закончили. Можете идти, — произнёс он.
Служанка поклонилась и вышла, закрыв за собой тяжёлую дверь. Внезапно воцарившаяся тишина была тяжёлой и угрожающей, словно предвещала грозу.
Отец отложил свою чашку и облокотился на стол, его взгляд, серый и пронзительный, сфокусировался на мне.
— Амели, — начал он, и от звука своего имени, произнесённого с такой торжественной интонацией, у меня похолодело внутри. — Мы с твоей матерью должны объявить тебе нечто важное. Ты уже достаточно взрослая, и нам удалось, наконец, найти для тебя подходящую партию.
Моё сердце сжалось, как сухой лист . Я чувствовала, что мать смотрит на меня, её лицо было совершенно бесстрастным.
— К нам поступило предложение, — продолжил граф, не дожидаясь моей реакции. — От барона фон Эйзенаха. Прусский аристократ, его семья владеет обширными землями и имеет превосходные связи при дворе. Он выразил желание взять тебя в жены.
Прусский барон. Эти слова, прозвучавшие в пропитанной английской историей гостиной, показались чуждыми и зловещими. Я представила себе, как он, должно быть, стар, суров и, вероятно, жесток, как и мой отец. Может, он похож на одного из тех безжалостных стариков из сказок, которым продают невинных девушек, чтобы погасить долги? Мои руки, лежавшие на коленях, задрожали.
— Отец… — мой голос был едва слышен, тонкий, как нить паутины, и я неловко подалась вперёд. — Но… но я его совсем не знаю. И я… я не люблю его…
В комнате мгновенно стало холодно. Мой отец поднял руку, прерывая меня, и одним коротким, резким словом, похожим на удар хлыста, оборвал мои слабые протесты.
— Молчать, Амели.
Это слово было гранитным, оно не терпело возражений. Его глаза сверкнули такой знакомой, леденящей яростью, что вся моя решимость рассыпалась в прах.
— Твоё мнение не имеет значения. Барон богат, знатен и… он принял тебя, несмотря на твою излишнюю застенчивость и непрактичность. Это большая честь. Ты сделаешь то, что тебе приказано, и принесёшь нам честь. А теперь можешь идти. Мы обсудим детали завтра.
Слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули потоком. Я не видела больше ни дорогой мебели, ни огня в камине, только расплывчатые фигуры родителей и их безучастные лица. Я почувствовала себя не просто дочерью, а вещью, которую только что продали, не спросив, чего она хочет. Схватившись за подол своего платья, я вскочила со своего места.
— Прошу прощения, — прошептала я сквозь рыдания, чувствуя себя униженной и беспомощной, и бросилась прочь из комнаты. Я бежала вверх по лестнице, не разбирая дороги, стремясь как можно быстрее вернуться в свою маленькую, фальшивую, но все же — свободу.
Я захлопнула дверь своей комнаты и рухнула на ковёр, рыдая так горько, как только может рыдать семнадцатилетняя девушка, осознавшая, что её сказка закончилась, так и не начавшись, а её ждёт лишь мрачная, тёмная реальность, где мечтам нет места.