Розы на подоконнике тихо осыпались в сгущающейся темноте...
Часть 2. Ледяное зеркало и Прусский лес
Я почти не спала этой ночью. Моя белоснежная кровать с кружевным балдахином, обычно казавшаяся таким надёжным убежищем, теперь ощущалась как нарядная клетка. Сквозь щели в тяжёлых портьерах лунный свет не мог пробиться, и комната оставалась погруженной в чернильную тьму, лишь едва озарённую мерцанием угольков в маленьком камине. Я лежала, прислушиваясь к каждому шороху старого поместья, и моё сознание неотступно рисовало образы: дряхлый, сгорбленный старик, похожий на гоголевского Вия [1], с крючковатыми пальцами и жёлтыми глазами, который ждёт, чтобы забрать меня. Пруссия… это звучало так далеко, так холодно и чуждо, как край земли, куда отправляют навсегда забытых.
Утро принесло не облегчение, а лишь тяжесть и головную боль. Эллен, моя горничная, пришла, чтобы помочь мне одеться, и её тихие, сочувственные взгляды говорили красноречивее любых слов. Мама прислала приказ: я должна надеть своё лучшее, самое скромное платье – серое шёлковое с высоким, строгим воротником и обязательными жемчужными серьгами. Я была одета как невеста, которую готовят к жертвенному обряду.
— Держи спину прямо, Амели, — строго прошептала мать, когда я спустилась в малую гостиную. — Ты — представительница нашей семьи. Никаких слез, никаких запинок. Ты должна произвести впечатление благовоспитанной, но скромной девушки. Помни: твоя задача — молчать, если тебя не спрашивают.
Я молча кивнула, чувствуя, как моё лицо снова бледнеет, а сердце сжимается от напряжения и страха.
Малая гостиная была более камерной, чем основная, но не менее роскошной: здесь доминировал насыщенный цвет старого дуба и тёмно-зелёный вельвет обивки. Огонь в камине был ярким и жизнерадостным, но он не мог согреть лёд, сковавший моё сердце.
Барон фон Эйзенах, как мне стало известно, прибыл с минуты на минуту.
Наконец, раздался стук. Двери распахнулись, и лакей торжественно объявил: «Барон Логан Мэйер фон Эйзенах!»
Я судорожно сжала ткань платья и подняла глаза, готовясь увидеть монстра из моих ночных кошмаров.
Но мои ожидания рухнули в один миг, разбившись, словно осколки стекла о мраморные плиты.
Вошедший мужчина не был ни старым, ни сгорбленным. Напротив. Барон Логан Мэйер оказался удивительно молод. Ему было, вероятно, немногим более двадцати пяти, и он обладал той редкой, почти пугающей красотой, которая совершенно не вязалась с моим представлением о суровом, грубом аристократе.
Он был высок, даже немного тоньше, чем полагалось мужчине его положения, и одет в безупречный, но чуть старомодный сюртук угольно-черного цвета, который только подчёркивал его ослепительно бледную кожу. Я никогда не видела такой бледности; она казалась не просто отсутствием загара, а какой-то фарфоровой, почти светящейся.
Самой поразительной чертой были его волосы. Длинные, они ниспадали до плеч, будучи не просто светлыми, а белоснежными, как первый снег или седой мрамор. Они были уложены назад, открывая высокий, красивый лоб. Вкупе с тонкими, аристократическими чертами лица он производил впечатление героя из тех готических романов, которые мне строго запрещалось читать.
Я не смогла отвести взгляда. Он подошёл к родителям, совершив элегантный, точный поклон, в котором чувствовалась особенная, чужая грация, совершенно не свойственная английским джентльменам.
— Граф, графиня. Благодарю за прием, — его голос был низким, с отчётливым, но мягким прусским акцентом.
Затем он повернулся ко мне, и в этот момент я увидела его глаза.
Это были глаза, которые лишили меня дара речи. Они были прекрасны — идеальной миндалевидной формы, окруженные длинными ресницами — такими же белоснежными, как и его волосы; но их цвет… был странным, словно пепельно-серым, почти бесцветным, и они смотрели на меня с такой невыносимой пустотой, что у меня по спине пробежал холодок. В них не было ни тепла, ни любопытства, ни даже обычной гордости; они были словно два ледяных зеркала, отражающих лишь свет, но не жизнь. Глядя в них, я поняла, что эта совершенная внешность — всего лишь маска. За ней скрывалось что-то чуждое и, возможно, гораздо более страшное, чем дряхлость.
— Фройляйн Амели, — произнёс он, слегка склонив голову, — для меня большая честь представить своё предложение Вашим родителям.
Я машинально присела в реверансе, стараясь, чтобы мои руки не дрожали.
— Б-барон, — прошептала я, и это было всё, на что я оказалась способна.
Далее начался официальный разговор, в котором, естественно, я не принимала никакого участия. Мой отец и барон Мэйер обсуждали земли, титулы, финансовые аспекты и скорейшие сроки. Графиня сидела рядом, кивая с видом полной удовлетворённости. Я же чувствовала, как их слова опутывают меня, словно толстые, невидимые верёвки.