– Это поправимо.
– Профессор, а ведь если копить только в себе и не источать, не дать вырываться страсти на себе подобных людей, так ведь и роду людскому придет конец?
Профессор опять замерцал глазами.
– В конце, молодой человек, – заговорил он, выделяя каждый слог, – в конце концов и будет самое большое наслаждение для последних оставшихся. Вот эти несколько человек, вознесшихся на недосягаемую высоту разума, и сдерживают в себе столько сил, энергии, семени, которые способны возродить вновь землю и вернуть ей золотой век!
– А дальше?
– Вот только века этого золотого больше не будет. Прошел он. Источился весь и принес сам себе наслаждение. Больше никому. У всех прочих одна досада, что ничего им не досталось.
– А произведения искусства? Творения зодчества?
– Бросьте. Высохшие капли чужой страсти на подоле истории. Вам-то что до них? Вы что, сами не в состоянии создать нечто бессмертное, как вы полагаете? Создавайте. В этом вы, благодаря этому вашему источению, обретете куда больше удовольствия, чем от знакомства с чужими вещами. А не можете, так убейте! И все станет на свои места.
– Как? – воскликнула Яна. – Как убейте?
– Да я шучу, Яночка. Это метафорически. Убейте – значит, дайте жизнь. Это из контекста всей нашей беседы.
– А-а, – протянула, ничего не поняв, девушка. Однако тут же спросила: – Я что-то не пойму. Вы все про источения говорите, про извержения. Сергей, так? А как же быть с нами, с женщинами?
Профессор засмеялся.
– А вас полонить и насиловать, – не удержался Сергей.
Яна вжалась в угол.
– Ну, зачем вы так, Сережа? Он шутит. Он у нас большой шутник.
– Извините, – сказал Сергей, взяв девушку за руку. – Сорвалось.
– Как то самое источенное из вас слово? И вы получили сразу же наслаждение? – воскликнула Яна.
Профессор задумчиво посмотрел на девушку.
– Типичный женский вопрос, – сказал он. – Из вас выйдет замечательный журналист. Женщина-журналист. Дотошный, остроумный, въедливый до чертиков! Умница. Поступайте на журналистику. Я вам помогу, – он похлопал девушку по руке. – Помогу-помогу. Это в моих силах. Женщина как раз и является тем благословенным Востоком рода человеческого, к которому он должен весь устремиться.
– То-то сейчас столько всяких бисексуалов, трансвеститов и прочего маразма, – сказал Сергей.
– Это другое. Это флуктуации. Отсевки, шум. Женщина все вбирает в себя. Это Харибда человечества. В ней высшая мудрость и сокровенная власть. Ибо изливаясь, она не истощается, ибо извергая, она не становится извергом. Женщина – луна, при свете которой все бродит, зреет, вынашивается и живет. Недаром на Востоке женщина связана именно с луной и весь восточный мир живет именно в подлунном мире… Что-то я, братцы, устал. Пойду-ка в ресторан, перекушу. Не желаете? Ну, да вам лучше поболтать без меня, старика. Надоел я вам своими сентенциями. Да и истощился, чувствую. Пойду, подпитаю мысль бифштексом. С кровью.
– Мои мысли в его присутствии как в каком-то магнитном поле, – сказал Сергей, когда профессор ушел, заботливо закрыв дверь. Он вдруг вспомнил грудь Глафиры, их близость, свое вневременное забытье…
– А в моем? – спросила вдруг Яна, протянув руку за его спиной и поворачивая стопор на двери. Ее дыхание защекотало Сергею затылок. Он развернулся к ней, увидел в прорези халатика грудь и обнял ее…
Когда Сергей пришел в себя, он с удивлением увидел, что за окном уже начало темнеть.
– Я что, спал?
– Да, соснули немного, – раздался из-за двери голос профессора. Он заглянул в купе. – А мы тут с Яной о чем только не переговорили, пока вы спали. Жаль, без вас. Интересная была беседа.
– О чем? – потянулся Сергей и вдруг вспомнил, как он с девушкой только что забыл обо всех словах на свете, будто их и не было вовсе в природе, этих слов.
– Об одиночестве. Яна тут много наговорила о том, что всю жизнь была одинока и никто ее не понимал. Ни родители, ни учителя, ни сверстники.
– И что?
– А я разубедил ее… Пытался разубедить, во всяком случае, что она глубоко не права, когда судит об одиночестве из глубины самой себя. Об одиночестве можно судить только с какой-то вершины, приподнявшись над собственным эгоизмом.
– Где все не источаемо и неизреченно? – спросил Сергей.
– Нет, вы мне положительно нравитесь. Как, Яна?
– Мне тоже, – сказала та.
***
Когда поезд подошел к Нежинску, профессор Никольский куда-то исчез. Словно его и не было. Только визитка осталась… Яну кто-то встречал. Она помахала Сергею рукой. Ему вдруг показалось, что у нее, как у бога Шивы с Востока, четыре руки и глаз во лбу, которым она прожгла Сергея насквозь.