Итог ясен. Зайдя внутрь этого дома, на ум приходило лишь нечто вроде: «вау», «ого» или более подходящее «ну ни хрена ж себе!». Проблема лишь в том, что зайдя в какой-нибудь музей, с прекрасными картинами и восхитительными экспонатами вы почувствуете тоже самое. Только вот жить в музее не хочется. В этом доме мне тоже жить не хотелось.
Поймав себя на этой мысли, я одернула себя и дала ментальную оплеуху. Нет, я обещала отцу, что все будет отлично. Так и будет.
Данте
Здесь, когда она встала под люстрой, как под ярким светом софита, я смог осмотреть ее лучше. Что ж, неудивительно, что я спутал ее с парнем. Удивительно иное – как остальные признают в этом девушку?
Сейчас с нее стекало столько воды, будто она добиралась до Америки вплавь. Она прошлась по холлу и встала у одной из полок с всякими интерьерными безделушками. Через пару секунд у ног, обутых в армейские ботинки кукольного размера, что выглядело очень глупо, образовалось небольшое озеро. Белая мраморная плитка, за баснословные деньги заказанная матерью из Италии, обрела тёмные пятна.
Ее макушка вряд ли достанет мне до груди, если я (боже упаси, конечно), встану с ней рядом. Я нехотя подошёл ближе, рассматривая «братца». Лицо маленькое, загорелое, будто она всю жизнь провела на острове. Черты какие-то пухлые, я бы даже сказал детские. А нос и вовсе шелушился на кончике.
С коротких темных волос, которые подстригал пьяный Эдвард-руки-ножницы стекала вода. Чёрные мокрые пряди липли к лицу и глазам. Макияжа – ноль. Я даже родную мать без косметики не видел. Образ завершали ссадины на костяшках пальцев и пластырь на скуле, скрывающий царапину. Больше всего девчонка напоминала пацана, сбежавшего из детской колонии, а никак не наследницу огромного состояния. Боже, ну что все-таки у нее на ногах? Это что, привет из армии?
-Я тебе что, экспонат в музее? – Раздался злой голос, заставляя меня оторваться от осмотра внешнего вида новой родственницы.
Я хмыкнул, и вновь поднял взгляд на ее глаза, чтобы сразу поставить на место и… Забыл, что хотел сказать. Даже не так. Просто все злые, обидные слова застряли в горле, буквально, не желая проталкиваться наружу. Как будто мое нутро взбунтовалось и решило, что лучше я подавлюсь ими.
Я не понял, что конкретно произошло. И почему? Вот я посмотрел в глаза этой мелкой девчонке, сверху вниз, как хозяин положения. И вот я уже не могу отвести взгляда. Такие они огромные и чертовски глубокие, как бездна. Пронзительные. Смотрят с вызовом, дерзко. Голубые, как льдины, того и гляди, заморозят. Ее зрачки будто притягивали и ловили весь свет в комнате, мерцая.
Захотелось дать себе по лицу, да посильнее. Что это со мной? Ну не от морды же ее я дар речи потерял? Очевидно, весь алкоголь ночи еще не выветрился из головы, вот и мерещится всякая дичь. Расскажи кому, что Данте Дезмонд, как какой-то вшивый эталонный герой романа, «посмотрел в глаза и погиб», или как там пафосно выражаются нынешние авторы - не поверят.
От необходимости рассуждать, стоит ли мне лечиться, спасла мать, наконец явившаяся:
-Прости, прости меня, девочка моя! – Запричитала она, начав суетиться вокруг девчонки с бригадой прибывших вместе с ней слуг. – Как же ты так! Вся мокрая! Почему ты не поехала на автомобиле?
-Такси привезло мои вещи. - Поясняет моя новая сестра маме. - А я не хотела кидать байк. Да и дела были.
Последние минут двадцать моей жизни были потрачены на прослушивание песни из охов и ахов матери, над бедной девочкой, намокшей и запуганной. Притом, если «запуганной», по версии той же мамы, её сделал я, то кто просил эту бешеную ехать в ливень на байке - вопрос открытый. Но, кажется, я и тут виноват. Как? Понятия не имею.
Барахло девушки уже покоилось в ее комнате, отделяемой от моей всего лишь стеной. И это плохо, потому что я явно видел среди немногочисленных вещей чехол гитары.