Впрочем, она понимала — да разве Бен и сам не говорил этого? — что он идет на эту очередную жертву не только ради матери, хотя и пытался убедить себя самого в обратном. Пленение генерала Леи, по сути, послужило лишь спусковым крючком, однако, не случись этого, разве Бен согласился бы покориться судьбе и уйти в тень? Разве он смог бы жить простой неприметной жизнью, которая уготована калеке? Нет, его гордость и его деятельная натура не допустили бы этого.
Иногда даже отстраненность служит своего рода поддержкой. Когда нечего сказать, самое разумное — держать язык за зубами. И так ли нужно вообще говорить что-либо? Почему-то Рей полагала, даже была уверена, что любые слова поддержки Бен сейчас сочтет фальшивыми, вымученными — да такими они, по сути, и были бы. А то, что лежало у нее на сердце в действительности — порывистое, всеобъемлющее желание отговорить, не пустить… в конце концов наверняка, Бен и сам не раз прокручивал в голове все мыслимые аргументы против того, что он собирался сделать.
Главное — она была с ним. По-прежнему с ним, как неотступный страж. Как родитель для больного ребенка. В любой момент готовая поставить плечо, обнять и успокоить, хотя Бен об этом и не просил. Все как когда-то на «Сабле», с одной только разницей: тогда у них была надежда. Они бессознательно искали надежду друг в друге, и находили. Именно надежда помогла им, бывшим врагам, растопить лед враждебности, проникнуться друг к другу симпатией и пониманием. Теперь же над ними властвовала безнадежность, жестокая и вязкая, словно какая-то зловонная жижа. Мешающая дышать полной грудью.
Когда подошел срок операции, Рей держалась из последних сил. Каждую секунду ей хотелось кричать. Кричать, что есть мочи. Кричать так, чтобы ее услышали даже в самых отдаленных районах этой проклятой луны. Все чаще она уходила куда-нибудь, чтобы никто не видел ее сумасшедшего отчаяния, и, закусив собственный кулак, насильно давила в себе этот чудовищный крик.
О Сила, ведь Бен — единственный близкий для нее человек; ее муж, которого она любит. Ее жизнь теперь в нем.
Утро минуло, как обычно, разве что Лэндо со вчерашнего вечера был в необычайно бодром, приподнятом настроении. Бильбоузский космопорт встретил их, как всегда, неприветливым сумраком. Робко накрапывал дождь. Капли отливали на свету кислотно-зеленым.
Когда-то Нал-Хатта была цветущим тропическим миром, как Ач-То или Такодана. Здесь так же ярко светило солнце, а поверхность планеты утопала в бесконечной зелени. Но все изменилось, когда сюда нагрянули хатты с их извечной жадностью, с их любовью к комфорту и красивым вещам, с их поражающей способностью отравлять все вокруг своим смрадом. Когда дело касается этих гигантских жирных слизней, граница между урбанизацией и настоящим варварством чаще всего стирается полностью. Они не привыкли отказывать себе ни в чем. Соревнуясь друг с другом в роскоши и размахе, они вырубали здешние леса, чтобы возвести свои города — промышленные центры, которые регулярно выбрасывали в атмосферу ядовитые вещества. И вот результат: цветение сменилось гнилью и запустением. На месте зеленых лесов зловонные топи и поднимающиеся над ними удушливые зеленоватые испарения, давно затмившие солнечный свет. А приезжим боязно подставить руку под дождь.
Это даже не суровая бесплодная пустыня Джакку. Если Джакку напоминает истощенную, иссушенную жизнью старуху, то Нал-Хатта — разлагающийся труп.
Кого-то, быть может, трагическая история этой планеты и оставила бы равнодушным, однако Рей — та самая глупая нищая мусорщица-идеалистка, которая когда-то вырастила цветок в своем наполовину закопанном в песок скелете имперского броневика; та самая смешная девчонка, которая плакала от счастья при виде джунглей Такоданы и Ач-То, — что она могла почувствовать? Она испытала жалость к этому несчастному миру, как будто видела тело казненного преступника, выставленное всем на обозрение. И еще — резкое отвращение к тем, кто сотворил такое.
Лэндо с самого начала был решительно против того, чтобы Рей сопровождала их с Беном в этих поездках в клинику. Во-первых, ей было ни к чему видеть и слышать все то, что видели и слышали они, а во-вторых, Калриссиан не раз напоминал ей, что из всей их тройки пока только ее разыскивают охотники за головами. И все же, Рей неизменно настаивала на своем праве находиться рядом с мужем — и ей, в конце концов, удавалось настоять если не во всех, то, по крайней мере, в большинстве случаев. Сейчас был один из них. Лэндо лишь посоветовал ей закрыть голову и лицо получше. И еще желательно не высовываться попусту, не открывать рот без нужды. На эти условия Рей согласилась без раздумий. Как правило, она особо не задумывалась о том, во что одета. А молчание и вовсе стало для нее и для Бена привычным делом. Пугающе привычным.
Дождавшись, когда с неба перестанет капать, Лэндо и Рей помогли Бену забраться в арендованный лэндспидер. Водитель — один из тех предприимчивых и хватких молодых резвачей, которые ловят клиентов прямо на платформах и потом буквально не дают им прохода — услужливо открыл двери пошире, чтобы калеке было удобно забраться на заднее сидение, где комфортнее и просторнее. Рей села рядом с ним, по привычке молчаливо стиснув руку Бена в обеих своих руках. Тот не противился, однако и не ответил на ее ласку. Он смотрел в окно. Изучал унылый здешний пейзаж отвлеченным взглядом, как человек, который ищет спасения от страха, стараясь удержать внимание на мелочах.
Лэндо занял место впереди, рядом с водителем, и вскоре спидер плавно оторвался от земли.
Ехали прямой дорогой через городской центр, и потому водитель старался не гнать, соблюдая правила движения в густонаселенном районе. Бен и Рей сидели молча, отвернувшись друг от друга и разглядывали одинаково пустыми, словно под гипнозом, взглядами жизнь хаттской столицы, которая сейчас была видна им, словно на ладони. Их руки по-прежнему оставались крепко сцепленными, и все же, между супругами ясно ощущался холодок. Они были похожи на двух собак, скованных одной цепью — казалось, только эта невидимая глазу цепь и мешает им разбежаться в разные стороны.
Бильбоуза, как и Нар-Шаддаа, была сплошь усеяна огнями. Повсюду, куда ни кинь взгляд, полыхали рекламные вывески, голографические проекции, софиты. И лишь приглядевшись, можно было заметить, как из-за плотной завесы смога виднеются редкие солнечные лучи.
Внизу чернели фигуры пешеходов — большинство прикрывали головы накидками из плотной водонепроницаемой ткани, чтобы уберечься от кислотного дождя. Те, кто дышит воздухом, иногда носили тканевые повязки. Рей хорошо знала, для чего они нужны, она и сама не раз закрывала лицо в пустыне, чтобы уберечь дыхательные пути от песка — а тут повязки требовались, чтобы защитить легкие от смрадных болотных испарений.
Подавляющая часть зданий имели неказистый вид — смазанные очертания, неровные края. Они казались неловко слепленными комками грязи, настолько странными и уродливыми, настолько убогими, что в этом, пожалуй, даже был некий шарм. Как бы то ни было, эти строения, эти комки грязи неплохо вписывались в общую картину гнили и мерзости. Только некоторые из них выгодно отличались аккуратным видом и правильными архитектурными формами. Например, Палаты Великого совета, в народе называемые просто «Дворцом хаттов» — высокое монументальное здание в центре столицы, шпили которого — вот они, проступают сквозь плотные облака, словно призраки.
Когда до клиники оставалось не больше пары минут езды, пальцы Бена вдруг ожили и сомкнулись чуть сильнее. Рей вздрогнула от неожиданности и обернулась к нему.
«Где ты хранишь меч Скайуокера?»
Его мягкое, какое-то виноватое прикосновение к ее сознанию удивило Рей едва ли не больше, чем сам вопрос. Это были первые слова, которые она услышала от него за сегодня и, кажется, вчера тоже.
Удивление было столь велико, что Рей не сразу нашлась, что ответить.
«Меч он… у меня».
Она слабо улыбнулась, как бы пытаясь заполнить пустоту от своего бессодержательного ответа.
Рей не простила бы себе, если бы оставила на Такодане меч своего наставника, попавший к ней в руки после кончины Люка. Как-никак, это еще одно сокровище прославленного семейства Скайуокеров. Тот самый сейбер, который поверг Дарта Вейдера. Она взяла этот меч с собой, надежно спрятав среди своих немногочисленных вещей.