Лишь к концу третьих суток уныние начинает отступать. Совершенно неожиданно его ночной сон прерывает покалывание, переходящее в легкую судорогу, и Бен не сразу осознает, что это впервые дают себя знать его новые, искусственные мышцы.
Еще часов через пять ему наконец удается, приложив всю свою силу воли, немного пошевелить правой ногой. С этих пор все окончательно меняется, и Бен приходит к мучительному осознанию, насколько глупыми, необоснованными были его недавние истерики.
Он думает о Рей. О теплоте любимого тела, которое столько раз нежно прижималось к нему, когда у них обоих уже не оставалось никаких сил кричать и спорить. О тихом голосе, который очаровательно фальшивит, когда поет ему на ухо песню пустыни. И постепенно к нему приходит понимание важной истины — что теперь, должно быть, впервые в жизни у него наконец имеется твердая почва под ногами. Это его жена. Ее любовь и преданность. Что бы ни было дальше, он знает, что во всей галактике есть, по крайней мере, один человек, который не предаст его и не покинет. А если так, думает он в счастливом прозрении, тогда что ему все несчастья и трудности?
Он дает себе слово, что снесет предстоящие злоключения реабилитации стойко, без криков, без позорных истерик — ради Рей, ради ее спокойствия. В конце концов, она его жена, и это на нем лежит ответственность за нее. Это ему полагается утешать ее и подбадривать, а не изводить ее своими криками, словно капризное дитя.
Разумеется, она не знает о его благородном поползновении, и не должна узнать. Достаточно того, что она на деле ощутит произошедшую в нем перемену.
Хотя Бен и не рассчитывал на это, обещания доктора оказываются верны. Чем дальше, тем быстрее и увереннее новые ноги оживают. Чувствительность в них начала пробуждаться не сразу, это верно. Но верно и то, что сейчас она пробуждается полным ходом. Каждый день приносит новые ощущения и новые возможности.
Теперь команды летят со скоростью бластерных выстрелов: «Подними ногу», «согни ногу», «сделай шаг»…
Бен справляется со всем, стараясь держать себя в руках, даже когда сердце невольно замирает от восторга. Так или иначе, он добился желаемого. Пусть ему уже никогда не быть полноценным человеком, зато отныне он сможет жить полноценной жизнью. Только сейчас, когда утраченное стало возвращаться к нему, юноша осознал, как ему не хватало этих движений, этой отмершей части тела. Ходить, как другие, бегать, прыгать, ничем не выделяться из толпы. Больше не видеть, как окружающие при виде его стыдливо отводят глаза в паскудном подобии сочувствия, которое больше напоминает стыд, не слышать слов, вроде: «Ба! Так ты еще и ходить не можешь»… Тот, кто не испытал на себе тягот увечья, не поймет, какое это невероятное, ослепительное блаженство — преодолеть их!
Вслед за простейшими движениями — подниманием ног, ходьбой, прыжками, приседаниями — Бен постепенно переходит к другим, требующим большей сосредоточенности — шевелению пальцами ног, вращению лодыжками. К концу недели он уже способен самостоятельно передвигаться по палате и даже делать небольшие физические упражнения, которые врач рекомендует ему для разработки мышц, без особых трудностей. Рей смотрит на него — и сияет гордой улыбкой, как человек, который наблюдает, как его ребенок делает первые шаги. В ее глазах стоят слезы. И Бен при виде ее тихой, сверкающей радости тоже начинает улыбаться, смущенно почесывая вновь обритую голову.
Да, он добился поставленной цели. Но этого мало. Вскоре Бен понимает, что пора начинать полноценные тренировки. Вновь овладеть своим телом — одно дело, и совсем другое — вернуть прежнюю форму, воскресить в себе бойца, а для этого тоже нужно время.
И какое-нибудь укромное место — уж точно подальше от подпольной клиники, принадлежащей хаттским боссам.
В тот день, когда из его головы вытаскивают ставшую ненужной железку, Бен, отойдя от наркоза, говорит Лэндо, что он согласен принять помощь Силгал Акбар, если только она и впрямь согласится им помочь. Единственное, он по-прежнему намерен держаться подальше от прочего состава Сопротивления; тем более, у него нет никакого желания вновь встречаться с этим ничтожеством, FN-2187, который теперь гордо числится среди командиров…
***
На Фелуции, как и на большинстве полудиких планет Внешнего кольца, не так уж мало мест, которые разумные жители предпочитают обходить стороной, но Древняя бездна — пожалуй, первое среди них. Эта бесплодная, усыпанная костями местность, эта смертоносная яма зияла отвратительным бельмом на фоне густорастущих фелуцианских джунглей. Лишь редкие, мелкие грибки с плоскими шляпками, на тонких черных ножках, росли между массивными, слабо извивающимися, похожими на гигантские растения, щупальцами и кривыми острыми зубами чудовища, которое скрывалось тут, в земле.
Смешно сказать, Бен много раз упоминал сарлакка, часто бездумно, как ругательство, однако ему еще ни разу не доводилось видеть это существо во плоти. А между тем, один его вид, как бы воплощающий холодную свирепость и тупую, нескончаемую прожорливость, способен отбить всякую охоту когда-либо впредь говорить о сарлакке даже походя, в праздных беседах. Это существо исполинских размеров, ненасытное и неумолимое, пугало и завораживало одновременно. Оно было так ужасно и отвратительно, что превосходило любые человеческие представления, доходя до некоего абсолюта. В мерзости сарлакка, даже в источаемом им смраде, было особое, не поддающееся определению величие. Недаром предки коренных фелуцианцев почитали его как грозное и жестокое божество, постоянно требующее жертв.
Тот, кто говорит: «В этой яме обитает сарлакк», сам не ведает, как смешно и грубо он ошибается. Сарлакк обитает в яме точно так же, как черепаха обитает в своем панцире. На самом деле яма — это и есть сарлакк. Дно ямы — это не что иное, как его чрево. Его многочисленные щупальца прорывались из сухой земли по всей поверхности каньона, и чем ближе к центру — тем плотнее. Самые крупные из них были толстыми и длинными, вдвое превосходящими средний человеческий рост. А на дне бездны, в самом ее центре, раскинулась огромная змеиная пасть, издающая высокие, утробные звуки.
Поговаривали, что когда-то во времена имперского геноцида местные жители спасались от преследования в Древней бездне, уверенные, что уж сюда-то штурмовики не последуют за ними. На дне каньона, прямо между десен монстра, образовалось целое поселение — так велика была его пасть. Конечно, это не более чем байка — из тех, что упрямо передаются из уст в уста на протяжении многих лет, несмотря на свою очевидную нелепость. Однако сейчас, стоя прямо над тем самым каньоном и видя воочию, насколько огромно и опасно существо внутри, Бен поневоле спрашивал себя, уж не кости ли тех отчаянных поселенцев разбросаны повсюду?
Да, Тей был прав, в этой яме велика вероятность, что они сгинут вдвоем.
Рыцари не заставили себя ждать. Один за другим они показались из чащи верхом на стареньких свупах, арендованных, вероятнее всего, в какой-нибудь близлежащей деревеньке, остановились, спешились и осторожно приблизились к краю ямы. От взгляда Бена не укрылось, как Мейлил, ступая шаг в шаг с Теем, что-то сосредоточенно говорит ему, словно умудренный учитель, наставляющий ученика перед ответственной схваткой, и как оба хмуро косят глаза в сторону противника.
Бен двинулся навстречу небрежным шагом, сложив руки на груди.
— Брат Кайло, — Мейлил сдержанно кивнул ему в знак приветствия. — Ты готов к смерти?
Вопрос, который может показаться насмешкой, но лишь на первый взгляд. В представлении любого из братии приготовление к смерти — это особый ритуал очищения души через молитвы и медитацию. Ритуал, которым нельзя пренебрегать.
Бен спокойно, с легкой улыбкой, ответил:
— Каждый рыцарь Рен должен быть всегда готовым умереть, не так ли?
— Если ты не успел помолиться, мы дадим тебе время.
— Благодарю. Но я готов, — повторил Бен с чуть большим напором.
— Я тоже, — подал голос Тей.
Бывший магистр поглядел на него, мысленно отметив несоответствие слов с действительностью, разительно бросающееся в глаза. Тей явно на взводе; он нервничает настолько, что даже не способен — или, быть может, и вовсе не находит нужным — скрывать это. На самом деле он боится смерти. А значит, не готов к ней.