Когда-то там находились угольные шахты, принадлежащие каким-то приезжим шишкам. Здесь, по другую сторону Гоазоана, об этих предприятиях было известно лишь то, что их хозяева не гнушаются использовать рабский труд. Некоторые жители Ниима продавали им своих детей, которых не могли прокормить.
Но сейчас те шахты вот уж шестнадцатый год как заброшены и начисто занесены песком. Что заставило хозяев «свернуть лавочку» и убраться восвояси, до сих пор точно неизвестно. Среди мусорщиков гуляло множество самых разных предположений. Поговаривали, что там «нечистая земля», что работники шахт разбудили каких-то духов пустыни. Но даже среди тех, кто считал эти слухи ерундой, не находилось желающих самим отправиться на плато, чтобы проверить, что же там действительно не так.
Рей равнодушно пожала плечами.
— Каждому, кто хочет крупно заработать, приходится рисковать. Сколько лет ты просиживаешь штаны в этой лавке, пока другие надрываются в пустыне за гроши? Но на сей раз или потрудишься сам, или ничего не получишь. В конце концов, протезирование стоит приличных средств. Уж поверь, я знаю, о чем говорю…
Кролут не отвечал, продолжая попеременно глядеть то на Рей, то на предлагаемый ею «задаток». Его захватили лихорадочные раздумья. Признаться, он всей душой хотел послать наглую девицу куда подальше хотя бы из чувства мести — и возможно, при иных условиях так и сделал бы. Однако приходилось признать, что Рей удалось порядочно напугать его. С такой сумасшедшей лучше не спорить. Теперь она — джедай, она скрывается от Первого Ордена. Какой смысл ей оставлять в живых того, кто видел ее, кто знает, где ее искать (и на кого, к тому же, она имеет крепкий зуб)? Нет, в его же интересах играть по ее правилам. Тем более, что ауродий — это, как ни крути, достойный аргумент.
Решив, что пауза излишне затянулась, Рей взяла со стола один из слитков и показательно потрясла им в воздухе.
— Так я могу убирать их обратно?
— Нет, — сдавленно рыкнул Платт. И добавил: — Много дроидов я тебе не обещаю, и за качество ручаться не буду. Но у меня есть с полдюжины старых имперских инфорсеров*, перепрограммированных под рабочих. Они на складе, к западу от заставы. Надо только проверить их работоспособность. Я попытаюсь успеть к завтрему, раз уж тебе так заблажилось, хаттова девка…
Рей по-прежнему не реагировала на его колкости.
— Это все, что мне нужно, — коротко ответила она.
Внезапно плазменный клинок вновь ожил в ее руке. Рей угрожающе сделала шаг в сторону Платта.
— Я хочу, чтобы ты знал — знал и полностью отдавал себе отчет в своих действиях. Речь сейчас идет о будущем моего ребенка, иначе я бы ни за что не вернулась на твою помойку. Поэтому если ты, поганая мразь, подведешь меня — если попытаешься сбежать сейчас, получив задаток, или расскажешь хоть кому-нибудь, что я была здесь, — клянусь, я переверну все миры. Я достану тебя из любой дыры, где бы ты ни прятался, и мой меч вспорет твое толстое брюхо.
Наверное, если бы она видела себя со стороны, отчаянную и грозную, бесстрашно сыпящую угрозами в лицо Ункару Платту, то, вероятно, и сама бы себя не признала.
***
— Расскажи мне про Икс’аз’Р’иия.
Рей слегка приподнимается на локте и смотрит на мужа с какой-то игривой растерянностью. Она никак не ожидала такого вопроса. Однако с другой стороны, сейчас — когда в окна бьет ливень, а у пристаней водного города грохочут штормовые волны; когда в их спальне приглушен свет, и искусственное пламя в камине бросает на постель таинственные отсветы, — быть может, самое время для страшных историй.
— Это свирепые бури, которые время от времени бушуют в глубине Гоазоана.
— Они и вправду такие страшные?
Рей невесело усмехается.
— Представь себе ураган такой силы, что он отрывает мясо от костей. Представь поток песка, который меньше чем за минуту полностью забивает легкие. И такой ветер может бушевать изо дня в день на протяжении нескольких недель или даже месяцев. Старая Марша говорила, что Икс’аз’Р’иия — это сама ярость пустыни. Это истинное лицо Джакку во всем его безжалостном уродстве. Правда, — чуть помедлив, добавляет она, — в окрестностях Ниима такие страшные бури случаются не часто. Обычно они зверствуют севернее, в открытой пустыне. Когда мусорщики на заставе Ниима говорят «Икс’аз’Р’иия», они чаще всего имеют в виду обычные пустынные ураганы, которые быстро проходят. Настоящую Икс’аз’Р’иия я видела только однажды. «Адскую гончую» накрыло песком в считанные секунды, я не могла выйти наружу больше суток, пока Ивано Троаде и его группа сборщиков утиля меня не вытащили…
На миг Рей умолкает, с шумом выпуская воздух из легких.
Детские кошмары — это нечто, обладающее реальной, ощутимой властью над нами, даже когда мы становимся старше. Страх из детства — ничто иное как «монстр в шкафу». Он таится в глубинах нашего подсознания и дожидается только случая, чтобы наброситься на нас. Часто воображение, свойственное детям, придает какому-нибудь пусть ужасающему, но вместе с тем вполне объяснимому явлению черты непостижимого инфернального зла. В дрожании теней дети видят призраков, в завывании ветра — странную песню смерти, которую поют мертвецы…
Рей было двенадцать лет, когда она чуть было не погибла в своем АТ-АТ, заживо погребенная под слоем песка толщиной почти в два метра. Когда она, сходя с ума, гадала, что быстрее убьет ее — голод или удушье.
Ее память до сих пор хранила воспоминания, от которых иные сошли бы с ума — об огромной песчаной массе, которая налетела, как хищник, и в один присест поглотила старый шагоход вместе с обитающей внутри никому не нужной тщедушной девчонкой. В пляске урагана ей чудилось какое-то злое, могущественное существо; какой-то кровожадный древний дух, перед которым она сама себе казалась ничтожной и совершенно беззащитной.
На ее счастье, среди мусорщиков Джакку существовал негласный закон — даже те, кто в обычных условиях привыкли грызть друг другу глотки ради добычи, объединялись, чтобы сообща противостоять угрозе из пустыни. Когда приходит бедствие, даже самые дикие и свирепые звери помогают друг другу выжить.
Она вновь поднимает глаза на Бена.
— Знаешь, что самое странное. С тех пор я перестала бояться бурь. Просто мне кажется, что никакая из них не может превзойти ту…
— Так вот почему ты начала петь тогда, в грозу на Такодане, — сумрачное воспоминание заставляет Бена улыбнуться.
— Возможно, — кивает Рей. — Но тогда если я и испугалась, то не за себя…
Бен непроизвольно дергается. Он не помнит — во всяком случае, не должен помнить, — как она изо всех сил, всей своей волей, всей душой держала его сознание, не давая ему погрузиться в безумие. Но какие-то ощущения у него все же остались. И наверное, даже сам Бен не понимал, чего больше в этих сумбурных ощущениях — ужаса или счастья.
— Ты как-то упомянула, что у местных племен есть легенда о божестве, которое повелевает бурями. И которое можно задобрить песней.
— Это богиня.
— Именно так — женщина? — похоже, Бен слегка хмурится.
От дотошности в его расспросах Рей все больше становится не по себе.
— Не все так просто, — говорит она. — У богов тидо все божества или женского пола, или не имеют пола вообще. Когда в пустыне поднимается буря, это значит, что Р’иия гневается. Чаще всего ее гнев списывают на то, что бедуины забрели слишком глубоко в пустыню, тем самым посягнув на ее тайны.
— Божеству есть что скрывать? — этот вопрос звучит безо всякого намека на иронию.
С секунду Рей мнется, не ведая, что ответить, и наконец глухо выдавливает:
— Это всего лишь легенда. Для примитивных верований естественно наделять божественной сущностью то, чему не можешь противостоять. А что похоже на грозное божество больше, чем песчаные бури, несущие неминуемую смерть?
— И все-таки я хочу услышать эту легенду, — тяжело выдыхает Бен, глядя прямо ей в лицо. В глубине его бархатных глаз пляшут рыжие сполохи.
Она переворачивается на живот, устраивается поудобнее, высоко задрав ноги и начинает вслух вспоминать все байки, так или иначе связанные с Икс’аз’Р’иия, которые ей доводилось услышать.