— Следующая точка сбора, — перенес Финист по карте светящееся пятно. — Погнали.
Мы ехали с короткими передышками почти до вечера, и на третьем часу я уже искренне мечтала о телепорте или быстром перемещении. Вообще-то я фаст тревел не перевариваю, потому что начисто вышибает из игры, но настолько же и облегчает жизнь. А вот Финист нам эту жизнь делать легче не собирался. Нет бы повалиться на ночевку как придется, со стонами и жалобами на задницу и бедра, горящие от седла. Счаззз! Часть отряда алокрылый ветровей отправил расседлывать и вываживать коней, чтобы потом сводить на водопой, растереть соломенными жгутами, проверить, не попали ли камешки в подковы — все, чтобы назавтра получить удвоение скорости…
Второй и третьей пятерке привелось строить укрепленный лагерь. Четвертая отправилась в разведку и за дровами. И не каждому везет иметь при себе лекаря, как мне, чтобы разрешить вызванные долгим маршем проблемы. Так что в рейде начались нарекания и нытье. И длились ровно столько, пока два самых громких нытика не вылетели из группы и с бранью не поплелись в темноту.
— А в самом деле, — спросила маленькая ежиха, забираясь на пенек, чтобы привязать мешок овса к морде верхового медведя, — зачем ехать так далеко?
— Потому что вблизи нас ждут, — Финист бросил горсть земли в опустошенный котелок и стал натирать шишкой. Каждое движение было точным и аккуратным — позавидуешь. — Форты укреплены, боевые машины выставлены, засадные полки наготове. А здесь сердце отхапанных Алогорьем земель, и попрется через всю карту тайными партизанскими тропами к их цитадели только законченный псих. Вот такой, как я.
У костра засмеялись.
— Я бы тоже поперлась, — вздохнула я негромко.
Ветровей сполоснул котелок и вернулся с ручья:
— Первая пятерка сторожит, остальным спать. Вторая заступает в стражу с полуночи. Рыцари тени — ко мне.
— Да, командир… — негромко отозвался кто-то.
Я улеглась у гаснущего костра, завернувшись в плащ, но сон не шел. Надо мной поворачивались в небе придуманные кем-то невероятно огромные звезды. Пахло травой и горечью горящих углей. В стороне пофыркивали кони, под боком похрапывал Манул. И я жалела, что редко вот так ночую под звездами наяву. Вылезу из игры — исправлюсь.
В полночь Манул разбудил меня, решительно тряхнув за плечо, а второй рукой прикрывая мне рот, чтобы не заорала. Костер практически догорел, угли подернулись пеплом. Я плеснула себе в лицо ледяной воды из котелка и, дрожа от холода, полезла в подкольчужник и кирасу. Кто-то еще ворочался, ходил в темноте, негромко позвякивал доспехом или оружием. Манул в кошачьей форме потек к воротам лагеря. Я, спотыкаясь, жутко завидуя кошачьему зрению друга, двинулась следом. Ночью ямки и рытвины жили своей, особенной жизнью, размножаясь и тычась в ноги, как выпрашивающий кормежки кот. Я только чудом не свернула шею. Мало темноты — от земли поднимался густой молочный туман, затягивая все вокруг, мелкими капельками усеивая броню и одежду. А ведь вроде разойтись уже должен был. Подозревая за создателями игры очередную гадость, я влезла на тележку с наполненными песком мешками и попыталась выглянуть через тын. Хотя что увидишь в подобной мути?
Я слезла и уселась на ту же тележку, прислонившись к мешкам спиной, душераздирающе зевнула и прислушалась. Мне все казалось, что кто-то бродит вокруг лагеря, хрустит ветками, тяжело дышит и даже как будто постанывает. Звуки то приближались, то отдалялись. В тумане всегда трудно определить, откуда они исходят.
Но на лагерь никто не нападал. Манул успел несколько раз сторожко обойти его по периметру, ничего не вынюхал и, вернув себе человеческую форму, принес котелок с испекшейся в углях картошкой. Руководствуясь девизом: «Если не спать, так есть», — мы принялись сдирать с картофелин обугленную кожуру. Перемазав в золе лицо и руки, добрались до вожделенной мякоти, и я уже собиралась отправить котика за солью, как у ворот снова громко треснула ветка. И голос, показавшийся отдаленно знакомым, проныл:
— Впустите меня-а…
Мы уронили картофелины и вскочили, берясь за оружие.
— Пароль! — ляпнул Манул.
— Впустите, а то хуже будет!