Не разбирая дороги, Маргитка неслась по темным сеням, по лестнице, по верхнему этажу. Она вихрем промчалась мимо спускающейся по ступенькам Насти, рванула на себя дверь и вбежала в комнату, где под стареньким лоскутным одеялом лежала Дашка. Маленькое окно было завешено, и в комнате стоял зеленоватый полумрак. Остро пах остывающий травяной отвар в кружке на столе. В углу, свернувшись клубком, дремала кошка, у двери стояло пустое ведро. Дашка, казалось, спала, и Маргитка невольно задержала дыхание, стараясь не плакать. Это удавалось плохо, и она, зажав рот ладонью, на цыпочках пошла к кровати. Рассохшиеся половицы предательски заскрипели, Дашка шевельнулась. Маргитка застыла.
– Пхэнори… – одними губами позвала она, но Дашка услышала, протянула руку, и Маргитка чуть не разревелась снова, увидев эту прозрачную, страшно похудевшую руку с синими жилками на запястье.
– Маргитка… ты?
– Можно, я подойду?
– Ты заразишься… – начала было Дашка, но Маргитка метнулась к постели, опустилась на колени, схватила тонкую руку.
– Ну, как ты? Как ты, пхэнори?
Дашка не ответила. Маргитка снова начала всхлипывать.
– Пхэнори, ты не помирай только… Не надо, ради бога… Это же из-за меня… Из-за меня все, слышишь? Отец твой не виноват, он не хотел, это я сама сделала, все – сама! Дашка, если ты помрешь, я тоже себя жизни решу! В тот же час на нож брошусь, слышишь? Дашка-а-а-а…
– Маргитка, не надо. Слышишь – не надо, – вдруг отчетливо произнесла Дашка. И рыдания тут же оборвались.
– Не буду, пхэнори… Не буду, миленькая… – с готовностью зашептала Маргитка, суетливо вытирая обоими кулаками распухший нос.
Дашка пошарила руками по одеялу, попыталась приподняться, охнула.
– Ты лежи, пожалуйста, тебе нельзя… – пробормотала Маргитка.
Дашка повернулась к ней, нашла ее руку.
– Маргитка, не надо. Ты только себя погубишь. Отец, он… Ему все равно никто, кроме матери, не нужен. Я наверняка знаю. Ты ему не верь. Не надо. Он тебя в гроб сведет. Слышишь?
Заголосив, Маргитка прижалась лбом к горячей, сухой руке.
– Не буду, пхэнори! Не буду! Не поверю и любить не буду! Уйду сама – только не помирай! Сдохну, а уйду, клянусь! С Паровозом в Крым поеду!
Скрипнула дверь. В комнату вошла Настя с тазом воды в руках. Застигнутая врасплох Маргитка вскочила, ощетинилась. Настя посмотрела на нее спокойно, устало. Ставя таз в угол, вполголоса сказала:
– Ступай, девочка. Заразишься еще.
Маргитка опрометью выбежала из комнаты.
Трактир Медведева на углу Солянки и Подколокольного переулка в этот дождливый день был почти пустым. Плешивый хозяин в бабьей кацавейке поверх заплатанной рубахи читал «Московский листок», трое половых сгрудились у окна, вполголоса обсуждая какие-то свои дела, девчонка-служанка мыла стаканы в лохани, на буфете дремал жирный кот. Трактир был грязноватым, темным, частыми посетителями здесь были извозчики с Таганки, нищие и проститутки с ближнего Хитрова рынка и обедневшие мастеровые. Но даже этих постоянных клиентов сегодня не было, лишь в дальнем углу дремала над миской мятой картошки старуха-нищенка, да у окна сидел, положив перед собой на столешницу сжатые кулаки, Сенька Паровоз. Он сидел так уже четвертый час, почти не меняя положения, смотрел в плачущее дождем окно, иногда поглядывал на дверь. Хозяин косился на него, мялся, молчал, но, когда ходики отбили пять, не выдержал и выбрался из-за стойки. Семен отодвинул пустой стакан, из-под которого тут же выбежал прусак, перевел на хозяина тяжелый взгляд:
– Чего тебе неймется?
– Сам знаешь чего, Семен Перфильич, – заискивающе заговорил тот. – Тебя ведь, не в обиду будь сказано, по всей Москве ищут. Христа ради, не светись у меня тут. Случись чего – убытку не оберешься…
– Ну, по миру я тебя пущу… – съязвил Сенька, гоняя прусака пальцем по столу. – Свихнулся ты, что ли, Кузьмич? Какой тебе убыток, ежели я погорю? У тебя и так через день на второй облавы. Не «Эрмитаж» небось содержишь, не фасонь.
Толстый Кузьмич, вздыхая, отошел, и в трактире снова воцарилась сонная тишина.
Снаружи послышались приближающиеся мокрые шлепки: кто-то со всех ног бежал босиком по лужам. Семен упустил прусака, поднял голову. Хлопнула дверь, и в трактир влетел Спирька. Кинув быстрый взгляд по сторонам, он увидел Паровоза, и его чумазое лицо выразило крайнюю степень изумления: