– Слушай, едем со мной!
Маргитка вздрогнула, словно только сейчас сообразив, кто стоит перед ней. Подняла глаза, улыбнулась:
– Ехать? С тобой? Куда?
– Куда хочешь! Не подумай, мне все равно, что ты с кем-то там была. Мы с тобой к цыганам уйдем, где никто тебя не знает. Ты ко мне привыкнешь, и хорошо будем жить, правда! Я… я тебя всегда любить буду!
Маргитка снова улыбнулась – невесело, по-взрослому. Гришка напряженно ждал ответа. Она высвободила свои пальцы из его руки; приблизившись вплотную, пристально вгляделась в лицо парня. Вздохнув, спросила:
– Ну, зачем ты на него ни капли не похож? Почему, а? Все – она, и глаза, и брови…
– Кто – она? – ничего не поняв, переспросил Гришка. – Ты слышишь меня? Поедешь? Если хочешь, прямо сейчас…
Маргитка отвернулась от него. Снова странно улыбнулась, покачала головой.
– Да нет… не поеду. На что ты мне, птенчик такой? Вон кого уговаривай… – Она махнула рукой на дом. Гришка взглянул через ее плечо и увидел стоящую на крыльце Анютку. Та зевала, встряхивала в руках плюшевую кофту, но в сторону Гришки и Маргитки косилась исправно.
– Да с ума вы, что ли, посходили?! – взвился Гришка. – И ты туда же! Даром она мне не нужна, ясно вам всем?
– А ты мне даром не нужен. – Маргитка обошла парня, открыла калитку. Гришка все-таки догнал ее, взял за плечо. Маргитка остановилась. Мягко сняла Гришкину руку, слегка сжала ее. Устало сказала:
– Не мучайся. Ничего не выйдет. Я такую гадость ему устроить не могу.
– Да кому – ему?! – завопил Гришка, но Маргитка уже шла, не оглядываясь и не обходя луж, к крыльцу. Мимо Анютки она прошла, словно не заметив, потянула на себя дверь и исчезла в темных сенях.
Ближе к вечеру, когда дождь поутих и сквозь тучи пробились красные лучи заходящего солнца, по Большому дому пронеслась радостная весть: Настиной дочери лучше. Шатающийся после бессонной ночи Яшка спустился в нижнюю залу и сообщил, что Дашка перестала «молоть ерунду», жар ее утих и девочка спокойно заснула. Выпалив это на одном дыхании, Яшка повалился вниз лицом на диван, зевнул и успел напоследок выговорить заплетающимся языком:
– Илья Григорьич, тебя тетя Настя звала.
– Меня? Сейчас? – опешил Илья.
Но переспрашивал он напрасно: Яшка уже спал, уткнувшись лицом в диванную подушку. Илье оставалось только подняться и выйти. В сенях он собрался было перекреститься, но, вспомнив, сколько всего наговорил богу за эти дни, опустил руку и медленно пошел по скрипучим ступенькам наверх.
В маленькой комнате было темно. Занавешенное окно светилось тусклым квадратом, закатный свет полоской тянулся по потолку. Настя сидела возле постели спящей Дашки вполоборота к окну. Войдя, Илья тихо прикрыл за собой дверь, сел на пол у порога.
– Илья? – не оборачиваясь, спросила Настя.
– Да, я.
Некоторое время они молчали. Илья смотрел в пол, слушал, как шуршат за стеной мыши. Настя, глядя в окно, гладила ладонью бархат подушки у себя на коленях.
– Когда едете, Илья? – спросила она, не оборачиваясь.
– Едем?..
– В Бессарабию.
– Настя… – начал было он. И осекся, остановленный ее усталым жестом.
– Я ведь знала, Илья. Чувствовала. Еще давно, летом. Только мне и в голову прийти не могло, с кем… Хотя могла бы и догадаться, когда ты ее за Гришку брать отказывался. Слушай, я теперь даже спрашивать боюсь про совесть твою! Маргитка же родилась при тебе, она же дочери твоей всего на год старше! Девочка совсем, глупая… Неужели потаскух на Москве тебе мало? А про то, что Митро тебя от смерти спасал, ты забыл? Что он родня нам?
Илья тяжело молчал. Плачь Настя, кричи, призывай на его голову громы небесные – все было бы легче, но вот так… И что ей ответишь теперь? Не рассказывать же, как шла кругом голова от запаха молодого тела, как ронял голову в ворох теплых волос…
– Ладно, что об этом… – Настя коснулась пальцами лба, словно стряхивая что-то, вымученно улыбнулась. – Первый раз, что ли? Ты и молодым-то не все ночи дома ночевал, а я тогда все-таки лучше была, моложе.
– Да я же… Настя!
– Молчи ты, ради бога! – со вздохом сказала она, снова отворачиваясь к окну. – Мне ведь никакой радости нету с тобой спорить. Если подумать, тебя и винить не в чем. Что делать, раз ты такой уродился. Я еще замужем за тобой не была, а уже знала, какой ты кобель, так, значит, сама и виновата. Думать надо было, с кем связывалась.
Впервые за всю их жизнь Настя вспомнила московские похождения Ильи семнадцатилетней давности, и он понял, что дело плохо.
– Настя, подожди, послушай…
– Не буду я ничего слушать. – спокойно, но твердо оборвала она его. – Не буду, Илья. Незачем. Надоело. Я тебя неволить не хочу и сама больше терпеть не буду. Столько лет мы друг с другом промаялись, хватит. Уходи и не мучай меня больше.