Он был уверен, что Данка останется с Навроцким, но она вышла вслед за ним во двор, у калитки молча протянула руку. Илья взглянул в ее мокрые, усталые глаза. Нет, ничем тут не помочь.
– Держись, девочка. – Он отпустил ее холодные пальцы и, не оглядываясь, вышел на серую от дождя Воздвиженку.
Над Калитниковским кладбищем – иссиза-черные тучи, мелкий дождь, пестрящий могильные плиты, тишина. Илья сам не знал, зачем явился сюда: не могла же Маргитка прибежать на встречу в такую собачью погоду… Возле часовни и в самом деле никого не было. Илья посидел немного на мокром камне, пожевал травинку, встал, уже собираясь уходить, но из-за поникших кустов вдруг появился Никодим со своим заступом.
– А, ты… – без всякого удивления сказал он. – Чего сидишь? Не придет она сегодня.
– Ты почем знаешь? – буркнул Илья. Несмотря на всегда безразличный вид старика, он чувствовал себя в обществе Никодима неловко. Все казалось, что в мыслях старик смеется над ним: «Эк тебя вляпало, цыган, на старости лет… И охота чепухой в твои годы заниматься?»
– Я все знаю, – без улыбки сказал Никодим. – Ладно, пошто мокнуть-то? Пошли ко мне, чаю дам. Али покрепче чего.
Идти к Никодиму Илье не хотелось. Но еще больше не хотелось возвращаться домой, к Настьке на глаза, и он, кивнув, пошел вслед за стариком сквозь мокрые крапивные заросли к избушке.
В сторожке было тепло и сухо. Никодим снял с печи чайник, наполнил большие кружки с выщербленными краями, вытащил из валенка в углу начатую бутылку водки. Все это он проделал молча, к радости Ильи, которому разговаривать ничуть не хотелось. Поблагодарив кивком, он взял протянутую кружку, вылил водку в чай, чем вызвал недовольную гримасу у старика, отхлебнул кипятку. Чувствуя, как расходится по телу приятное тепло, задумался. Не о Данке. Это уже пропащая душа.
Вот ему-то что теперь делать, господи? Угораздило же связаться на четвертом десятке с сопливой девчонкой! Вот и вари башкой, старый дурак, соображай, как быть и куда оглобли поворачивать… В самом деле, что ли, бросить все? Вот уже месяц Маргитка долбит ему мозги: «Уедем, уедем… В Бессарабию, в Крым, к родне моей…» Очень они нужны ей, родне этой. И на кого он семью оставит? Мальчишки едва подросли, Гришку, балбеса этого с его скрипкой, давно пора женить, Дашку… Дашка – вовсе особый разговор. И Настя, Настя…
Неужели правы были они все – и Митро, и Яков Васильич, и Стешка, и… и даже Кузьма? Одни несчастья ей от него? И кем он будет, если уйдет сейчас, когда она не девчонка давно, и семеро детей на шее, и не сегодня-завтра внуки пойдут? Может, и не пропадет, конечно… Здесь, в хоре, со своими, ей хорошо. Будет петь, ездить в ресторан, и поклонники все прежние остались – каждый день наезжают, до ночи покоя нету: «Ах, Настасья Яковлевна, ах, несравненная, ах, соловей курский…» Тьфу. В молодые годы всю душу ему истрепала, и сейчас мочало сначала… Может, так ей и лучше будет. Может, и давно надо было это сделать – не мучить ее, отпустить к своим, а себе найти какую-нибудь дуру таборную, чтобы рожала детей, как кошка, бегала с картами по базарам и не смотрела на него временами так, что сердце переворачивается, хоть вроде и не виноват ничем. Кто знает, может, уйдет он – Настька и обрадуется… Илья вздохнул, поставил кружку на стол, взъерошил мокрые волосы. Нет, ерунда это все. И плохи его дела, если самому себе врать, как сивый мерин, начал.
Но Маргитка-то, Маргитка… Куда ее денешь? Девчонка совсем с ума сошла, уже чуть ли не узел связывает, готова бежать с ним на край света, ни о чем не думает, ни о себе, ни об отце с матерью. И что он ей должен говорить? Как откажешься теперь от этих глазищ зеленых, от кожи – гречишного меда, от рук тоненьких и горячих, от груди, волос, от слов ее бестолковых? Ничего не побоялась, а ведь бабы за такие вещи всегда втрое платят, это с мужиков спросу нет… Дни напролет стоит перед глазами Маргитка, манит недобрыми глазами, улыбается, тянет руки. Дни напролет – только она в мыслях. А те короткие часы, когда Маргитка была в его руках, когда Илья откидывал теплые волосы и пил губами тонкую шею, ронял голову между тугих маленьких грудей, целовал их, шепча при этом такие слова, за которые и в молодости сгорел бы со стыда… Что греха таить, только этими часами он и живет вот уже второй месяц, только о них и думает, только их и ждет. Пропала его голова, и чем все это кончится – даже подумать страшно. Погубит он девчонку, и она его подведет под монастырь, потому что за все в жизни надо платить.
Скрипнула дверь сторожки, и от неожиданности Илья чуть не плеснул кипятком себе на колени. Никодим же, давно допивший чай и теперь занятый починкой старого сапога, даже бровью не повел, когда в горницу вошел высокий смуглый парень в поддевке и красной, потемневшей от дождя рубахе. Его волосы были мокры от дождя, черные глаза мельком взглянули на Илью, и тому показалось, что он где-то видел этого парня.