Кайден сел на край кровати. Его осанка изменилась — он слегка сгорбился, наклонился вперед, опираясь локтями о колени, сцепив пальцы в замок. Впервые я увидела в нем что-то человеческое, какую-то внутреннюю борьбу. Но когда он поднял глаза, все иллюзии рассеялись. Его взгляд — темно-серый, почти черный — был пустым и одновременно всепоглощающим, как космическая черная дыра.
— Подойди, — произнес он негромко.
Мои колени задрожали, словно кто-то выбил из-под меня опору. Я осталась стоять, вжавшись спиной в дверь.
— Селин, — его голос стал тише и оттого страшнее. — Не заставляй меня повторять дважды.
Нехотя я сделала несколько шагов по направлению к нему, но остановилась на безопасном, как мне казалось, расстоянии — метр или около того. Он смотрел на меня так, словно видел насквозь, считывая каждую мысль, каждую эмоцию, каждое колебание.
— Сейчас я скажу то, что ты должна выучить как молитву, — начал он методично, будто говорил о погоде или расписании занятий. — Правила поведения рядом со мной и в моем присутствии. Ты выполняешь все мои указания беспрекословно. Ты говоришь, когда я спрашиваю. Твое тело принадлежит мне для любых целей, которые я сочту нужными. Это не обсуждается.
Он встал, и мне показалось, что комната уменьшилась вдвое.
Что? Что он только что сказал? Мне послышалось? Я замычала через кляп, чувствуя, как внутри поднимается волна яростного протеста. Мое тело принадлежит мне! Только мне! Даже с этим проклятым клеймом на руке!
Кайден обошел меня кругом, как хищник, как исследователь, изучающий новый экспонат. Я не видела, но чувствовала, как он остановился позади, услышала звук выдвигаемого ящика. Что-то холодное коснулось моей шеи, и я застыла, парализованная страхом.
— Не двигайся, — прошептал он мне в ухо, так близко, что его дыхание шевелило выбившиеся из прически волосы.
Не успела я сообразить, что происходит, как почувствовала, как моя кофта натянулась, а затем с легким треском разошлась. Холодный металл — нож, понимаю я с ужасом — скользнул вниз, рассекая ткань, обнажая мою спину. Кофта повисла неопрятными лоскутами, едва держась на плечах.
Его пальцы невесомо прошлись по моему позвоночнику, вызывая непрошеную волну мурашек. Тело предательски реагировало на его прикосновение — не только страхом, но и чем-то еще, чего я не хотела признавать.
Он обошел меня, оценивающе глядя сверху вниз. Нож снова появился в его руке, и в один движением он рассек остатки моей кофты спереди. Она соскользнула с моих плеч, обнажая бюстгальтер.
Я начала дрожать — от холода, от страха, от стыда, от беспомощности. По щекам текли слезы, которые я не могла вытереть связанными руками.
Кайден опустился на корточки передо мной, его лицо теперь было на уровне моего живота. Острие ножа прикоснулось к пуговице джинсов, и я резко втянула воздух.
Он расстегнул джинсы и потянул их вниз.
— Переступи, — приказал он.
Мое сердце колотилось как сумасшедшее, во рту пересохло, несмотря на кляп. Трясущимися ногами я сделала шаг в сторону, выходя из штанин. Теперь я стояла перед ним почти обнаженная, только в простом хлопковом белье, которое, вероятно, выглядело жалко в этой роскошной комнате.
Кайден поднял нож, и его кончик прикоснулся к моему животу, чуть надавливая, но не до крови. Он медленно провел им линию от пупка до ложбинки между грудями. Я заплакала сильнее, дрожь усилилась, превращаясь в неконтролируемую тряску.
Он отстранился и сел в кресло. Так далеко и так близко одновременно.
Я стояла посреди комнаты, связанная, с кляпом во рту, в одном белье, а он просто… смотрел. Изучал. Его взгляд скользил по каждому сантиметру моего тела, задерживаясь на родинках, на изгибе талии, на дрожащих коленях, на покрытой мурашками коже. Это не был сексуальный взгляд, по крайней мере, не только. Он изучал меня как собственность, как вещь, спокойно и методично.
И это унижение, это медленное разрушение личных границ было хуже любого физического насилия. Оно проникало глубже, под кожу, под ребра, прямо в душу. Оно забирало что-то невидимое и важное, что нельзя было вернуть.
— Хочешь что-то сказать? — спросил он наконец.
Я медленно мотнула головой, еле сдерживая себя. За горло держала не верёвка, а спазм от непролитых слёз и невысказанной ярости.
— Хорошо, — кивнул он. — Но прежде, чем я развяжу твои руки, напомню тебе…
Он встал, обошел меня и достал бумаги. Слово “договор” вспыхнуло в моей голове мигающей красной лампочкой.