Я начала очищать раны от крови. Каждое прикосновение ваты к поврежденной коже должно было причинять боль, но Кайден не издавал ни звука. Только тяжелое дыхание выдавало, что ему не все равно.
— Расскажи мне о себе, — вдруг произнес Кайден.
Я замерла с пропитанным перекисью тампоном в руке, не веря своим ушам.
— Тебе разве не все обо мне известно? — слова вырвались до того, как я успела их обдумать.
— Я знаю только то, что в есть открытых источниках, — его голос звучал иначе, почти задумчиво. — Я говорю о другом.
Я продолжала обрабатывать его раны, боясь поднять глаза.
— О чем?
Кайден помолчал. Его пальцы чуть шевельнулись под моей ладонью, словно он сдерживал желание сомкнуть их вокруг моего запястья.
— О том, что делало тебя счастливой… до Вайрмонта, — произнес он так тихо, что я не была уверена, что расслышала правильно.
Что-то екнуло внутри. По телу прокатилась волна мурашек. Почему именно сейчас? Почему в этот момент, когда я сижу перед ним на коленях, обрабатывая следы его ярости?
Пауза затягивалась. Я промокнула ватой последнюю ранку и взяла чистый тампон с антисептиком. Перекись зашипела на открытой ране, но Кайден даже не вздрогнул.
Не знаю, что заставило меня заговорить. Может, усталость, может, странная интимность момента, когда он впервые позволил видеть себя уязвимым. А может, просто потребность хоть на мгновение вернуться в то время, когда я еще была собой.
— Я раньше занималась верховой ездой.
Звук собственного голоса удивил меня. Я мельком взглянула на его лицо — непроницаемая маска, лишь в глубине глаз что-то дрогнуло. Возобновив обработку его ран, я продолжила:
— У папиного бизнес-партнера была конюшня за городом. Там я познакомилась с Луной.
Я начала бинтовать его правую руку, стараясь делать это аккуратно, не слишком туго, но и не слабо.
— Луна была белой, как первый снег. Упрямой, как тысяча ослов, — легкая улыбка коснулась моих губ, хотя я пыталась сдержаться. — Своенравной. Никого к себе не подпускала, кроме меня. Даже тренер удивлялся, как мы нашли общий язык.
Я взяла его левую руку, и на секунду показалось, что он сам потянулся ко мне.
— У нее была такая мягкая грива, — голос предательски дрогнул. — Я зарывалась в неё лицом каждый раз, когда приходила. Знаешь… стоило прикоснуться к ней, и все тревоги таяли. Будто она забирала их.
Я старалась не смотреть на Кайдена, боясь увидеть насмешку или, что еще хуже, жалость.
— Я приезжала каждые выходные, — слова лились теперь сами, словно где-то внутри открылся кран с воспоминаниями, которые я так долго пыталась запереть. — Тренировалась часами. Летом — с рассвета до заката. Даже выступала на юниорских соревнованиях. Трижды занимала призовые места.
Закрепив повязку, я опустила его руку, но не смогла отпустить. Мои пальцы сами собой задержались на его запястье, считая пульс. Он был частым, неровным.
— Это был единственный раз в моей жизни, когда я чувствовала себя… свободной, — выдохнула я, не поднимая глаз. — Словно ничто не могло меня удержать. Земное притяжение, границы, правила — всё растворялось, когда мы с Луной неслись галопом.
Я сглотнула ком в горле. Мой голос стал тише:
— А потом папа разорился.
Запах антисептика вдруг показался невыносимым. Я разжала пальцы, освобождая его руку.
— Его партнер уехал от кредиторов в Европу. Конюшню продали почти за бесценок, — я механически начала собирать использованные тампоны, складывать их в пакет для медицинских отходов. — Луну увезли куда-то. Мне даже… — голос сорвался. — Не дали с ней попрощаться.
Комната вдруг показалась слишком тесной, воздух — слишком густым для дыхания.
— Всё произошло так быстро. За неделю рухнуло всё, — я закрыла крышку аптечки с тихим щелчком. — С тех пор я никогда не садилась в седло.
В комнате повисла тяжелая тишина. Я понимала, что перешагнула невидимую границу, открылась человеку, который видел во мне лишь вещь, развлечение. И теперь, в оглушающей тишине, эта откровенность жгла изнутри стыдом.
— Иногда она мне снится, — почти шепотом закончила я. — Мы летим сквозь ветер, снова свободные. Это… единственное, что у меня осталось.
Кайден не шевелился, не произносил ни слова.
Секунды растягивались в вечность.
А затем он молча поднялся. Резким движением, которое контрастировало с нашей только что разделенной хрупкостью момента. Не сказав ни слова, даже не взглянув на меня, он направился в ванную. Дверь закрылась с тихим щелчком.