Хватка на шее ослабла, но его рука не ушла. Большой палец медленно, с невыносимой нежностью провел по моей нижней губе, заставив ее дрогнуть. Он надавил, приоткрыв мне рот.
— А теперь, — прошептал он, и в его темных глазах вспыхнуло пламя. — Сделай мне приятно.
Палец скользнул за линию губ, коснувшись языка. Привкус его кожи, едва уловимый аромат дорогого мыла и что-то неуловимо личное, характерное только для него.
Нет. Оттолкни. Укуси. Сделай что-нибудь.
Мой мозг кричал сиреной, но тело было парализовано древним, животным страхом — страхом навредить, спровоцировать, потерять последние жалкие крохи контроля над ситуацией. Я боялась.
Я облизнула его палец. Медленно, проводя кончиком языка вдоль сустава. А потом, наглухо отключив внутреннего цензора, сомкнула губы вокруг него, чувствуя, как под подушечкой бьется его пульс.
Тихий, шипящий звук вырвался из его груди. А внутри меня рухнула последняя стена. На ее обломках бушевал хаос: стыд, унижение, леденящий страх и… предательское, сладкое тепло, разливающееся внизу живота. Отвращения не было. Его отсутствие было страшнее любой угрозы.
Его пальцы обвили моё запястье — прохладные, уверенные. Он поднял мою руку, и я уже знала, куда она ляжет. Я инстинктивно попыталась отдернуть её, ощутив сквозь тонкую ткань его брюк жар и твёрдую, пульсирующую плоть. Ладонь будто обожгло. Внизу живота сжалось, напоминая о себе тупой, ноющей волной. Память, коварная и яркая, выбросила обрывок: его стон, мои пальцы, липкое тепло на коже… Приятное. Оно было приятным. И от этого воспоминания по телу разливался не страх, а предательское, смущающее тепло.
Он прижал мою ладонь плотнее, не оставляя места для воображения.
— Сожми, — прозвучало не как приказ, а как низкое, доверительное внушение.
Я будто вошла в гипнотический транс. В висках стучало, рубашка прилипла к спине и груди. Воздух в комнате стал вязким, тяжёлым, им было почти невозможно дышать. Каждый глоток требовал усилия.
— Достань его, — сказал он, и в этих словах не было нетерпения. Была только непоколебимая уверенность в том, что так и будет.
Волнение клубилось в груди тяжёлым туманом. Стыд — не перед ним, а перед самой собой — шептал что-то на задворках сознания. Но сквозь паутину страха и смущения пробивалось другое, куда более опасное чувство: острое, запретное любопытство. И отсутствие… отвращения. Именно это и сводило с ума.
Дрожащими пальцами я потянулась к пуговице. Металл был холодным под подушечками. Щелчок прозвучал невероятно громко в тишине комнаты. Медленно, будто разматывая бесконечную ленту, я отвела молнию вниз. Шипение застёжки было похоже на выдох.
Кайден слегка приподнял бёдра, помогая, и сбросил ткань брюк и боксеров ниже. И он… возник передо мной. Налитый кровью, совершенный и пугающий в своей мужской, почти первозданной силе. Я замерла, вновь, как в первый раз, поражённая и подавленная этим зрелищем.
Кожа, натянутая гладко и тонко, мерцала в полумраке комнаты, обнажая каждую выпуклую вену, каждый нерв. От него исходил жар, как от раскалённого камня, и едва уловимый, мускусный запах его кожи, смешанный с моим собственным страхом.
Я чувствовала, как горит моё лицо. Щёки, лоб, даже мочки ушей пылали стыдом и чем-то ещё, чему я отказывалась дать имя. Я видела мужской орган. Не на картинке, не мельком. Видела, и мир сузился до этой точки.
Его пальцы, прохладные, снова нашли мою кисть. Он положил мою ладонь ему на живот, чуть ниже пупка, и медленно, неотвратимо провёл ею вниз. Кожа его живота была твёрдой, гладкой. А потом мои пальцы коснулись того самого жара.
— Введи, — его голос был хриплым шёпотом, разрывающим тишину. — Помнишь?
Помнила ли я? Каждая клетка моего тела помнила.
Мои пальцы, будто отделившись от воли, сомкнулись вокруг него. Он был твёрдым, но живым, горячим, с едва ощутимой пульсацией под кожей.
Я начала двигать рукой. Медленно, неуверенно. И наблюдала, как меняется он.
Его глаза в мгновение потемнели, стали глубокими, как ночное море. Зрачки расширились, поглощая радужку. В их глубине метались искры — отблески настольной лампы, превращённые во что-то дикое, первобытное. Он закинул голову на подушку, обнажив напряжённую линию горла, где бился пульс. Из его груди вырвался сдавленный звук, не стон и не вздох — нечто среднее, от которого по моей спине пробежала целая серия мелких, предательских судорог.
Атмосфера накалилась до предела. Казалось, ещё мгновение — и воздух вспыхнет.
— Я хочу, чтобы ты облизала его.
Слова упали не как просьба, а как констатация факта. Как приговор. Они ударили меня током, пронзив всё тело от макушки до пят. Мой мозг, последний оплот сопротивления, закричал. Я понимала, чего он хочет. И сама эта мысль — отчётливая, визуальная — обожгла меня изнутри сильнее любого стыда.