«Добрый». Слово повисло в воздухе насмешкой.
Я обернулась к Бетани. Ее голубые глаза, когда-то такие яркие и живые, теперь были тусклыми, как выцветшее небо после дождя. В них не было ни благодарности, ни надежды. Только панический, животный страх.
— Селин, — прошептала она, и ее голос звучал хрипло, чужим. — Уходи. Пожалуйста. Все нормально.
— Бет…
— Уходи! — ее крик, внезапный и отчаянный, прозвучал как пощечина. В нем была злоба. Злоба не на него, а на меня. За то, что я вмешалась. За то, что я увидела. За то, что я напомнила ей, что может быть иначе.
Это был крик сломленного человека, который уже принял свою клетку и боялся, что ему покажут открытую дверь. Потому что за ней — неизвестность, а в клетке — хоть какая-то, пусть уродливая, но предсказуемость.
Тайрон засмеялся. Коротко, глухо.
— Слышишь, Ровен? Твоя подружка сама просит тебя уйти. А теперь слушай меня внимательно, — он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула, натыкаясь на холодную стену. Он наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от моего уха. Его дыхание пахло мятой и чем-то металлическим — опасностью. — Ты сегодня влезла не в свое дело. Скажешь кому-нибудь — хоть слово — и ты будешь следующей. И поверь мне, у меня фантазия куда богаче, чем у Кайдена с его ремнем. Я не буду бить тебя, Селин. Я научу тебя просить об этом.
Он отступил, его лицо снова стало маской холодного высокомерия.
— А теперь исчезни.
Я посмотрела на Бетани в последний раз. Она стояла, прижавшись к стене, обхватив себя руками. Не смотрела ни на него, ни на меня. Смотрела в пол. В ее позе была такая покорность, такая окончательная капитуляция, что у меня сжалось сердце.
Я развернулась и пошла прочь. Шаги мои гулко отдавались в пустом коридоре. Я не бежала. Просто шла, чувствуя, как ледяная волна стыда, бессилия и ужаса накрывает меня с головой.
От нее ничего не останется, пронеслось в голове. Через год от этой голубоглазой девочки с темными, как вороново крыло, волосами останется только тень. Он высосет из нее всю жизнь, всю волю, все светлое. Он будет ломать ее по кусочкам, день за днем, пока она не забудет, как звучит ее собственный смех. Пока не перестанет чувствовать боль. Пока не начнет благодарить его за то, что он просто позволяет ей дышать. И самое страшное… она, наверное, уже любит это. Не может не любить то, от чего зависит каждый ее вдох. Это и есть настоящая ломка.
Глава 19. Гроза
Страницы учебников сливались в мутное пятно. Слова плыли перед глазами, не цепляясь за сознание. Где-то на заднем плане бубнил голос мистера Вэнса — ровный, размеренный, спокойный. Звук доносился как сквозь толщу воды, глухой и бессмысленный.
Кайден не ночевал в своей комнате.
Это знание сидело у меня под рёбрами холодным, тяжёлым камнем. Весь день я ловила себя на том, что взгляд сам ищет в толпе его высокую фигуру, что слух напряжён в ожидании знакомого низкого тембра. Тщетно. Он растворился.
И тогда пришли картины. Неконтролируемые, навязчивые, жгучие.
Мой ум, предательский и жестокий, начал рисовать образы. Другую комнату. Приглушённый свет. Чьи-то руки на тех самых литых мышцах его спины. Чьи-то пальцы, вплетающиеся в его тёмные, взъерошенные волосы. Чей-то смех, тихий и довольный, там, где должно было быть только тяжёлое, гневное дыхание. Он был где-то в Академии. Значит, был с кем-то.
Что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный узел. Не ревность — нет, я бы никогда не позволила себе такого слова. Это было… отвращение. Да, отвращение к самой себе за эти навязчивые мысли. И странная, тошнотворная тяжесть внизу живота, будто я проглотила ржавый гвоздь. Мои собственные пальцы, сжимавшие ручку, побелели. Я чувствовала, как по спине пробегают мурашки — не от холода, а от чего-то острого и неприятного.
Прозвенел звонок. Звук, резкий и пронзительный, вырвал меня из водоворота. Я механически, будто во сне, начала сгребать в рюкзак разбросанные листы, тетрадь, учебник. Движения были разрозненными, лишёнными смысла.
— Селин?
Я вздрогнула. Перед моим столом стоял мистер Вэнс.
— Вы сегодня где-то далеко, — заметил он мягко, не осуждая.
Я заставила губы растянуться в подобие улыбки.
— Просто… мысли.
— Надеюсь, не слишком тяжёлые. Как книга? — спросил он, имея в виду тот томик стихов, что он дал мне неделю назад. «Голоса сопротивления». О выживании. О сохранении себя в невыносимых условиях.
Внезапно перед глазами встала не книга, а иное — кромешная темнота библиотеки, грубые руки, запах пыли и страха. В горле встал ком. Горячий, плотный. Я сглотнула его, чувствуя, как он обжигает изнутри.