Но это было проще сказать, чем сделать.
Суд всё ещё шёл. О Бетани и Джаспере я не слышала — мы были разведены по разным регионам, как и полагается в программе защиты свидетелей. О Флойде знала только то, что он выжил после столкновения с Кайденом, и что ему, как и Тайрону, грозил серьезный срок. Когда я давала показания — за ширмой, под измененным голосом — то рассказала всё о том, как он пытался меня убить.
Мама… С мамой было тяжелее всего.
— Моя девочка, — шептала она, крепко обнимая меня в первую неделю после того, как правда всплыла. — Что они сделали с тобой?
Её голос дрожал. Она не плакала — нет, моя мать была сильнее этого. Но её глаза наполнялись таким отчаянием, что мне становилось больно дышать. Я видела, как она винила себя — за решение отпустить меня, за то, что не почувствовала опасность, за то, что радовалась деньгам на погашение долгов.
— Это не твоя вина, — повторяла я снова и снова, пока не охрипла. — Не твоя, мам.
Психологи работали с обеими, но некоторые вещи не излечить профессиональной терапией. Маме нужно было время, чтобы перестать вздрагивать от каждого неожиданного звука. Мне — чтобы перестать просыпаться в холодном поту с бешено колотящимся сердцем.
Прошли месяцы, прежде чем я перестала вздрагивать от прикосновений. Прежде чем научилась снова спать без света. Прежде чем смогла думать о Вайрмонт Холле без того, чтобы к горлу подкатывал комок.
И всё это время одна мысль сжигала меня изнутри: чем все закончится для него?
О Кайдене я не знала почти ничего. Его имя редко мелькало в новостях, только обрывками фраз — “сын обвиняемого”, “наследник”, “степень вовлеченности устанавливается”. Была ли в его действиях своя жестокая логика — защита меня от худшей участи? Или это была лишь игра, часть схемы, которую я так и не поняла?
Когда воспоминания становились особенно невыносимыми, я открывала окно и позволяла ветру остудить горящие щёки. Потому что даже сейчас, даже после всего, что случилось, я иногда просыпалась среди ночи с его именем на губах, с фантомным ощущением его рук на своей коже.
Я ненавидела эту часть себя — ту, что скучала по нему.
Учиться в этом году я не пошла. Не смогла.
«Возьми время,» — сказала куратор из программы защиты. — «Многие на твоём месте никогда не возвращаются к нормальной жизни. То, что ты каждый день встаёшь — уже победа.»
Но сидеть в четырёх стенах оказалось пыткой. Через четыре месяца я устроилась в “Водный мир” — сувенирный магазинчик, притаившийся между кофейней и антикварной лавкой в туристическом квартале Плимута. Низкие потолки, стены, увешанные морскими звездами и ракушками, стеклянные витрины, до отказа забитые фигурками китов, корабликами в бутылках и магнитами с видами города.
Владелица — полноватая женщина средних лет с вечной сигаретой в углу рта — ничего не спрашивала о моём прошлом, и я была ей за это благодарна. Наверное, в этом и заключалось очарование Плимута — города, где можно затеряться, раствориться в вечных дождях и туманах, стать невидимкой.
Я привыкла к ритму маленького магазинчика. К туристам, перебирающим открытки с Космической иглой. К местным хипстерам, покупающим причудливые сувениры для своих коллекций. К запаху лаванды и соли, пропитавшему стены и мебель.
По вечерам я запирала дверь, проверяла кассу и шла домой. Другая жизнь. Другая реальность. Но даже в ней, такой обычной и предсказуемой, я иногда ловила себя на мысли о том, что оглядываюсь через плечо. О том, что всматриваюсь в лица прохожих, ища знакомые черты. Ища его.
Поздний вечер растянул тени по пустынной улице. Я опустила металлическую решетку на витрину “Водного мира” и повернула ключ в замке. Дождь, начавшийся еще днем, превратился в настоящий ливень — стена холодной воды, падающая с небес с каким-то остервенелым постоянством.
Раскрыв зонт — я шагнула под потоки дождя. Капли барабанили по тугой ткани зонта с такой силой, будто пытались его прорвать. Тротуар блестел в свете фонарей, превращаясь в ртутное зеркало, отражавшее искаженный мир.
Я любила эти вечера. Любила пустую улицу, где каблуки моих ботинок стучали по мокрому асфальту в такт биению сердца. Любила ощущение одиночества, которое здесь, в отличие от маленького дома, не давило, а наоборот — давало ощущение свободы.
Но сегодня с каждым шагом что-то менялось. Неясное предчувствие колотилось в груди, как птица в клетке. Может, это было в воздухе — что-то электрическое, пахнущее грозой. Может, в том, как ветер внезапно стихал, словно набирая силы для нового порыва. Но больше всего — в том, как подрагивали мои пальцы на ручке зонта, будто тело знало то, чего еще не осознал разум.