— Да все знали, — смеется Белава, но вдруг голос ее становится тише, — только боязно идти на праздник...
— Отчего же? — поворачиваюсь к ней, чувствуя, как сердце замирает.
— Давеча на дворе девки сказывали... — Белава переходит на шепот, озираясь, будто стены имеют уши, — что змей опять объявился. Тот самый.
Я закатываю глаза.
— Сказки.
— Да нет, княжна! — горячо вступает Ожана. — Годиславова жена, что из леса, вернулась сама не своя. Говорит, видела чудище хвостатое, глаза — как угли...
— Так змей же в туманных топях живет, — пожимаю плечами, но в груди что-то сжимается.
— А что ему мешает в лесу охотиться? — удивляется девушка. — Тем более девицы в лес ходят чаще, чем в топи.
— А на прошлой седмице у Деяна двух коз задрали, — добавляет Белава.
— Зачем змею козы? — стискиваю виски пальцами.
— А я почем знаю? — разводит руками Ожана. — Говорят, он невинными девушками питается.
— Ну тогда тебе, Ожана, бояться нечего, — усмехается Белава.
— Вот потому и на коз перешел, — бросаю я, пожимая плечами. — Туго нынче с девицами стало.
— Так козы дойные были! — хором возмущаются девушки.
Дверь резко распахивается.
— Ишь, разболтались! — вваливается нянюшка, сверкая глазами. — Коз волк задрал, нечего сказки рассказывать! А ну, брысь отсюда, бесстыдницы!
Она размахивается платком, будто отгоняет кур, и девицы, хихикая, высыпают вон.
— Здравствуй, нянюшка, — приветствую её я, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула.
Голос звучит тише, чем хотелось бы, но она всё равно слышит.
— И тебя, здравствуй, голубка моя, — её тёплые руки мягко ложатся мне на плечи, а знакомый запах печёного хлеба и сушёных трав обволакивает, как детское одеяло. — Отчего закручинилась?
Она всегда замечает. Даже если я молчу, даже если прячу глаза — её взгляд, вытертый годами, как старый камень у колодца, сразу видит то, что скрыто.
— Тоска, нянюшка, — опускаю ладонь на её натруженную, узловатую руку. Кожа шершавая, но тепло от неё струится живое, настоящее. — Сил нет уже. Отчего я княжной родилась? Из-за чего крест этот тяжкий нести?
— Да что ты такое молвишь, голубка? — качает головой нянюшка, и седые пряди выбиваются из-под платка. — Нешто жизнь плохая? Чай не рабыня, днями напролёт спину гнуть. Ешь досыта, в тепле, в свете…
— Разве в этом счастье? — произношу я, и голос дрожит, будто тонкий лёд на луже ранней весной.
Нянюшка замолкает, её морщинистое лицо становится серьёзным.
— Счастье, оно разное, девонька. У каждого своё.
— Девицы на праздник едут, на парней заглядываются, — вырывается у меня, и в груди колет, будто кто-то сжал сердце в кулаке. — А я? В светлице дни и ночи, будто птица в золочёной клетке. Чтобы по двору пройти — полдня уговоров, да чтоб никто не увидел, не осудил. А дальше что? Десяток сватов развернули, а как девичий век пройдёт — прямиком в монастырь сошлют, как тётку мою…
— Не рви сердце, голубка моя, — бормочет нянюшка, гладя меня по спине, как в детстве, когда я пугалась грозы. — Сыщет батюшка тебе жениха.
— Как прошлый раз? Царевича заморского?
В животе холодеет, будто глотнула ледяной воды. Вспоминаются шёпоты за спиной, испуганные взгляды, шепотки в сенях: «Проклятая… после неё только смерть…»
— Так отчего нет?
— Вдруг опять что случится? — сжимаю кулаки, чтобы не дрожали. — Мне позора хватило, когда он после встречи со мной богам душу отдал. Люди ещё годами шушукались, что княжна — бесовское отродье. Даже служанки крестились, когда я проходила.
— Так он же от хвори своей заморской и помер! Всем известно! — отмахивается.
— Ну да… всем… — горько усмехаюсь.
— Не печалься, девонька…
— Сил нет, нянюшка, — перебиваю её, и слёзы, наконец, подступают к глазам. — Хоть бы одним глазком взглянуть на праздник… Вдохнуть этот воздух — вольный, пьянящий, где нет стен, нет запретов…
— Нешто удумала?! — нянюшка в ужасе прикрывает рот краем платка, и её глаза расширяются, будто увидела не меня, а призрак.
— Помоги, нянюшка. Умоляю. Всего один раз. — Голос мой дрожит, но я сжимаю её руки так крепко, что костяшки белеют. — А после… клянусь, буду ждать монастыря смиренно. Безропотно. Как мёртвая.
— Да ты что, милая! — она всплёскивает руками.
— Няня! — Шепчу словно в горячечном бреду. Притягиваю её ближе, и запах ладана с её одежды смешивается со страхом. — Хочу хоть раз почувствовать, каково это — быть свободной! Прыгать через костёр, смеяться, не оглядываясь на стражу. Держаться за руки с тем, кто… — Голос срывается. — Кто смотрит на меня, а не на княжну в золотых цепях.