— Тебя поймают! — её шёпот жёсткий, как удар плети. — Не успеешь и шагу ступить! Меня убьют, а тебя…
Она обрывает, но я вижу в её взгляде ту самую плётку, что висит в караульне.
— Не убьют. — Качаю головой, и косы тяжёлым грузом покачиваются за спиной. — Скажешь, что я сбежала, опоив тебя сонным зельем. — Глотаю ком в горле. — А меня… В ушах уже звенит от воображаемого свиста кожи. — Всё равно. Какая разница — сидеть в скиту сегодня или через год?
— Уверена я — батюшка жениха отыщет! — Нянюшка вытирает слёзы концом платка. — Не хорони себя раньше времени, голубка…
— Меня уже похоронили в этом тереме! — В голосе прорывается нервный смешок, резкий, как щелчок затвора. — Разве это жизнь? День за днём глядеть в одно окошко, считать ворон да ждать, пока отец вспомнит, что у него дочь есть?
— Все жизнь — пока не смерть, — крестится няня, и её пальцы дрожат. — Не гневи господа, девонька…
— Я всё решила. — Бью кулаком по столу, и дерево глухо стонет. Так бил отец, когда объявлял свое решение. — Переоденусь служанкой и сбегу. А ты… — Прикусываю губу. — Останешься здесь. Коли к рассвету не вернусь — поднимай шум. Но до того — молчи!
— А ежели схватят? — нянюшка хватается за грудь, будто сердце вот-вот выпрыгнет. — Ежели…
— Не хватятся. — Отрезаю твёрже, чем есть на самом деле. В животе — холодная тяжесть.
— Голубка моя…
— Помоги, нянюшка. — Делаю шаг вперёд, и пол под ногами будто колеблется. — Или взаправду опою тебя зельем… и сделаю по-своему.
В светлице повисает гнетущая тишина.
И вдруг — её вздох, долгий, будто выдох всей прожитой жизни. Глаза смотрят сквозь меня, в какой-то далёкий год, когда она держала на руках не княжну, а просто девочку.
— Хочешь узнать другую жизнь… — шепчет она, и в голосе — странная смесь укора и гордости. — Характером — вся в батюшку. Матушка твоя кроткой была, богомольной. Пока жила — в тереме тишь да благодать стояли. А ты… Морщинистая рука вдруг касается моей щеки. — Родись ты без косы — точно бы за тобой княжеский престол пошёл.
— Плевала я на престол! — морщусь, будто и вправду во рту горькая клюква.
Братья мачехины — гуляки да баловни. Если власть достанется им — княжество разорят в пять лет. Но мне-то что? Я в их играх — всего лишь разменная монета.
— Помогу. — Вдруг решает нянюшка, и в её глазах — решимость, которой я не видела даже у воевод. — Вечером кухарки сажу выносить будут. Лицо сажей вымажешь, выйдешь с ними. Но… — Её пальцы впиваются в моё плечо. — К первым петухам — назад. Марфа, кухарка, сестра мне единокровная. Муж её повозки с провизией в терем возит. Спрячешься в мешках. Только знай… — Голос её становится тише шелеста соломы. — Опоздаешь — батюшка твой голову мне с плеч снимет.
— Не подведу. — Киваю, и сердце колотится так, будто хочет вырваться и убежать само.
До вечера хожу сама не своя, неотрывно прильнув к оконной щели. Сердце колотится, как пойманная птица, а пальцы нервно теребят край рукава. Няня, к моему изумлению, невозмутима. Сидит, согнувшись над пяльцами, и игла мерно вспыхивает в её руках, вышивая алые маки с причудливыми лепестками. Каждый стежок — точный, выверенный, будто и впрямь ничего необычного не затевается.
Я же мечусь по светлице, как запертая в клетке лисица. Уже знаю назубок: семь шагов вдоль стены, четыре поперёк, три по диагонали. Девицы должны принести два простых платья да пару поношенных платков. Нянюшка настаивает — голову покрыть в два слоя, чтобы и тени сомнения не возникло.
— Откуда им знать княжну в лицо? Я же из терема не выхожу.
— Матушка твоя не здешняя была, — не поднимая глаз от работы, отвечает няня. — Присмотрись-ка.
— К чему?
— У местных волосы темнее. А у тебя — её игла замирает, — будто лён, что на солнце выцвел. Сразу чужую признают.
Раздается глухой стук в дверь.
— Кто там? — няня даже бровью не ведёт.
— Мы... — едва слышный шёпот Белавы.
Нянюшка медленно поднимается, бормоча что-то про больные колени, и отворяет дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку.
— Видел вас кто? — шипит она, остро глядя поверх их голов в тёмный коридор.
— Нетути... — Ожана крепче прижимает свёрток к груди.
Няня крестится широким, отчаянным крестом, разворачивая узел с одеждой.
— На погибель ты меня толкаешь, голубка, — бормочет она, и в голосе вдруг прорывается дрожь.
— Прости... — шепчу, опуская глаза.
В горле комом встаёт непрошеная благодарность.
— Не передумала?
Ответа не требуется — я уже срываю с себя свое дорогое одеяние. Льняная ткань грубо скребёт кожу, когда натягиваю серую рубаху с потрёпанными рукавами. Поверх — платье, пропахшее дымом, с пятнами сажи на подоле. Девицы, перешёптываясь, заплетают мою косу в тугой узел, укрывая сначала чистым, а поверх — грязным, вылинявшим платком.