Няня зачерпывает полную горсть сажи.
— Дыши ровно, — командует она и грубо мажет мне лицо, как будто замазывает грехи.
Горькая пыль щиплет глаза, я отшатываюсь, заливаясь неудержимым чихом.
— Ну как, по нраву тебе воля-то? — няня ухмыляется, вытирая руки о фартук. — Не только луга да песни. Это ещё и сажа в горле, и мозоли на ногах, и холодные щи впроголодь. Всё ещё хочешь?
— Хочу! — выдыхаю я, впиваясь ногтями в ладони.
— Не отступишь?
— Не отступлю.
Няня резко поворачивается к перепуганным девкам:
— Чего уставились, как овцы на новые ворота? — шипит она, тут же понижая голос. — Помните: коли к утру не вернётся — всем нам батюшка её головы поснимает. А если проболтаетесь — сначала кожу сдерут, потом голову отрубят.
Девушки молча кивают, бледные как мел.
— Языки отняло? — взрывается няня.
— Может... можете на нас положиться, — выдавливает из себя Белава.
— Да, можете, — торопливо подхватывает Ожана. — Только...
Она запинается, уставившись на мои ноги.
— Говори! — хватаю её за рукав.
— Обувь... — шёпотом произносит Ожана. — Босиком не уйдёшь, а сапоги княжны...
Я поднимаю подол. Алые сафьяновые сапожки с серебряными петлями. В них не убежишь. Не спрячешься. В них можно только величественно шествовать, как учили с детства — "плыть, словно лебедь по воде".
— Нянюшка?
Старуха язвительно хмыкает:
— Босая далеко не уйдёшь... Хотя, — её глаза сверкают, — может, так и надо, чтобы прочувствовала всю "прелесть" воли.
Она резко оборачивается к Ожане:
— Снимай свои башмаки. Да поживее!
Девушка, скривив губы, медленно снимает свои башмаки. Грязные, стоптанные, с торчащими нитками по швам. Беру их в руки — грубая кожа шершавая, как кора, а внутри влажно от давнего пота. Натягиваю на ноги, и холодная сырость обволакивает ступни. Завязки перекручиваются, впиваясь в лодыжки.
Делаю пробный шаг. Подошва — тонкая, как блин, каждый камешек чувствуется будто ножом. Второй шаг. Третий. Смешно. В этих "башмаках" разве что на базаре стоять, а не бежать на вольный праздник.
— Все же лучше, чем босиком по холодной земле, — выдавливаю из себя, хотя знаю — в моих расшитых сапожках хоть подметки есть.
Нянюшка вдруг хватает меня за подбородок, заставляя поднять глаза.
— Теперь слушай, — шепчет она, и в голосе — сталь. — До рассвета. Ни минутой дольше.
Ее губы касаются моего лба — сухие, потрескавшиеся, знакомые. Точь-в-точь как в детстве, когда я боялась грозы. Только теперь это не "спи, родная", а "возвращайся живой".
— Благодарю, — целую ее морщинистую руку, чувствуя под губами шрамы от давних ожогов.
И бегу.
За спиной — шепот:
— Господи, спаси и сохрани...
Но я уже не слышу. Ноги сами несут меня вперед, скользя по скрипучим половицам. Девицы мелькают впереди, как тени. Внизу, за поворотом, пахнет дымом и свободой.
Глава 2
Сердце колотится где-то в горле, будто крохотная птица, бьющаяся о прутья клетки. Вспоминаются нянюшкины слова из детства: "Ты у меня – чирик-воробышек, шустрая да звонкая!" Гордой лебедушкой мне не быть – так хоть на одну ночь стану вольной птахой, пусть даже сорокой-воровкой.
Ожана крадется впереди, каждый ее шаг – осторожный, выверенный. Тень среди теней. Вижу, как дрожат ее пальцы, сжимая подол платья. Девушки боятся – и мне вдруг становится стыдно, будто я связала их невидимой цепью и тащу за собой в пропасть.
— Стой, — шипит Ожана, резко вскидывая ладонь.
Мы замираем, слившись со стеной. В ушах – только бешеный стук сердца, но постепенно начинаю различать мерные шаги по коридору.
Служанка мачехи проходит в двух шагах, неся серебряный кувшин с чем-то терпким и пряным. Запах доносится даже сквозь дрожь страха – медовуха с гвоздикой, любимый напиток мачехи. Ждем, пока шаги не растворятся в темноте.
Спускаемся вниз, цепляясь за скользкие от времени ступени. Кухня встречает нас запахами тмина и кислого теста. А потом – вздох ночи.
Чистый, колючий воздух бьет в лицо, обжигает легкие. Я вдыхаю его жадно, как утопающий – глоток жизни. Голова кружится – не от страха, а от внезапной, головокружительной свободы.
— Княжна... — Белава осторожно толкает меня к воротам.
— Не называй меня так! — вырывается резче, чем хотелось.
Осознаю: мы забыли самое простое – легенду. Глупости!
— А...
— Мила. Просто Мила, — выдыхаю, и это имя вдруг кажется мне настоящим, как будто я сбросила с плеч тяжелый парчовый покров.