Я на свободе!
Воздух перехватывает в груди, словно кто-то сжал легкие в кулаке. От нахлынувших чувств темнеет в глазах, и я хватаюсь за ствол березы, чтобы не упасть. Свобода. Это слово жжет губы, как первый глоток молодого вина.
— Вот тут, под кустом можно оставить одежду, — шепчет Белава, ее пальцы ловко расстегивают завязки моего верхнего платья. Грубая ткань соскальзывает с плеч, будто сбрасываю вместе с ней всю прежнюю жизнь.
Сбоку, за колючими кустами, слышится журчание – живое, звонкое, не то что мертвая тишина теремных покоев.
— Там родник. Можно умыться.
Осторожно обхожу колючие ветки, которые норовят вцепиться в подол, будто последние цепи, не желающие отпускать. И вот он – родник, серебрящийся в лунном свете. Вода переливается, как расплавленное серебро, и мне кажется, будто передо мной чаша с оборотным зельем из сказок. Стоит сделать глоток и обернешься зверем лесным.
Падаю на колени, не обращая внимания на мокрую землю, и жадно пью. Вода ледяная, от нее сводит зубы и колет в висках, но это самая сладкая боль в моей жизни. Смываю сажу, и вместе с грязью уходит тяжелый взгляд тех, кто всю жизнь видел во мне только княжну.
Сегодня я буду живой. Настоящей. Как никогда раньше.
Меня пробирает на смех – смех, который рвется из горла, звонкий и немного безумный. Душу переполняет такое ощущение счастья, что кажется, будто вот-вот взлечу, как та самая птица, о которой говорила нянюшка.
Видят боги, если бы не ее добрые глаза и трепетные руки, никогда бы не вернулась в этот проклятый терем. Никогда.
Вокруг ночь, пропитанная тайнами, густыми, как лесная тень. Ночь, когда девичьи венки, украшенные горящими свечами, плывут по темной воде — каждый лепесток шепчет реке: «Донеси до суженого». А парни, отважные да безумные, уходят в чащу, туда, где меж корней и мха цветет огненным вздохом папоротник — лишь на миг, лишь до рассвета.
И я — будто тот цветок. Красивая, запретная, обреченная.
Мы идем к реке. Заблудиться в эту ночь невозможно — нас ведут смех, песни, отблески костров, рвущиеся сквозь листву. Воздух дрожит от гула голосов, от топота босых ног по росистой траве.
Вот и берег.
Камыши шепчутся с водой, лилии качаются на мелководье, а вокруг — молодежь, яркая, как маков цвет. Девки в венках, что пестреют васильками да ромашками, переглядываются с парнями, а те, расправив плечи, меряются силой да удалью. И музыка…
О, матушка, музыка!
В тереме музыканты играют лишь для княжих пиров, куда нам, бабьему племени, и носа не высунуть. А здесь — свирели звенят, бубны бьют в такт, струны поют, и ноги сами рвутся в пляс.
Огонь в кострах пляшет, будто зачарованный, отбрасывая алые блики на смеющиеся лица. Песни гремят, звонкие, озорные, взлетая к самым звездам — «Спуститесь, красавицы, да присоединитесь!»
Воздух густ от запахов: мята, мед, дым, трава, только что примятая босыми ногами. Вокруг пары, взявшись за руки, разбегаются и — хоп! — через пламя, с визгом да хохотом. Сердце замирает в груди. Красота-то какая… Живая. Вольная. Наша.
Оглядываюсь на девушек — топчутся рядом, будто птенцы, выпавшие из гнезда. Румяные, взволнованные, то и дело переминаются с ноги на ногу, но ни на шаг не отходят.
А вот и Ожана. Глаза опущены, но я-то вижу, как она сквозь ресницы бросает взгляд на того рыжего вихрастого дурня. А он, конечно, сразу распушил хвост — стоит, руки в боки, ухмыляется во всю рожу, будто павлин перед брачным танцем.
— Иди, — бросаю ей, кивком указывая на парня.
— Но… — губы её дрогнули, пальцы теребят край пояса.
— Иди, — легонько подталкиваю её в спину. — Ты мне не нянька.
Она замирает на миг — и вдруг срывается с места, будто ветер подхватил её подол.
Белава, моя вертлявая тень, уже заёрзала на месте, готовая ринуться следом.
— И ты тоже, — подмигиваю ей. — Со мной ничего не случится.
Она даже не сопротивляется — с визгом вливается в шумную толкучку, растворяясь в смехе и музыке.
А я отступаю в тень, туда, где багровые языки костра уже не лижут моё лицо. Дышу. Ночью, дымом, свободой. Всё внутри сжимается — хочется остановить это мгновение, вырезать его ножом из потока времени и спрятать за пазуху.
Запомнить всё.
Даже этого одуревшего комара, который с противным писком мечется у виска. Его назойливый звон тонет в гомоне, и он, обнаглев, садится мне на руку. Чувствую острое жжение укола, но не смахиваю его. Пусть кусает.
Боль — она ведь тоже часть этой ночи.