Часть того, что я ещё живая.
Полная луна висит в небе, как расплавленный серебряный обруч. Её холодный свет стекает по лицам гуляющих, застревает в ресницах, переливается в смеющихся глазах. Я стою в стороне и наблюдаю, как они кучкуются у костра — пламя бьёт в небо, яростное, ненасытное, языки лижут звёзды, обжигают ночную высь.
Вот русоволосая девка в алом сарафане, что трепещет на ветру, как маков цвет, снимает с головы венок — васильки и ромашки ещё хранят тепло её кожи. Со смешком накидывает его на темноволосого парня, и тот, покраснев до корней волос, неловко поправляет сползающие цветы. Их взгляды встречаются — и в глазах у обоих пляшут те же искры, что и в костре.
Сердце замирает.
Они разбегаются, руки сплетены в тугой узел, и — взмывают вверх, перелетая через огненную реку. Толпа взрывается: кто-то свистит, кто-то кричит.
Пара за парой, смех за смехом. Земля дрожит под босыми пятками, искры взвиваются в небо, как пьяные светляки. Лица сливаются в одно золотисто-красное пятно — уже не разобрать, где Ожана с её рыжим ухажёром, где вертлявая Белава.
А я всё стою.
Хоровод закрутил всех.
Музыка, огонь, лунный свет — всё сплелось в единый вихрь. Где-то там мелькают сарафаны, слышны взвизги, но я уже не ловлю отдельных голосов. Только тепло костра на щеках, только этот бешеный ритм, бьющий в виски.
И не хочу искать.
Пусть кружатся. Пусть горят.
Ночь коротка.
Время теряет счет. Шум, смех, песни — всё постепенно оседает, как пыль после буйного ветра. Толпа медленно стекает к реке, где вода, черная и шелковистая, ловит лунные блики, переливаясь, как расплавленное серебро.
Пришло время венков.
Те, кто не нашёл пары в эту волшебную ночь, сейчас отправят свои надежды в плавание. По старинному поверью, парень, выловивший венок, должен стать суженым его хозяйки.
Я стою в стороне, сжимая в пальцах стебли сорванных цветов. Почему бы и нет?
Смеясь сама над собой, выбираю самые яркие: алые маки — для страсти, голубые васильки — для верности, белые ромашки — для чистоты помыслов. Вплетаю между ними зелёные веточки мяты — чтобы судьба не была горькой. А в самый центр ставлю крошечную свечу — её огонёк дрожит у меня в ладонях, как последняя искра надежды.
Отпускаю.
Венок качается на воде, свеча мигает, и моё желание — сокровенное, невысказанное — отрывается от груди и плывёт вместе с ним. Река принимает дар бережно, ласково, укрывая тёмными водами.
Я слежу, как мои мечты уплывают вдаль, сливаясь с другими венками — целым флотом девичьих судеб. И странное спокойствие разливается по телу: страх уходит, сомнения тонут, остаётся только тихая уверенность.
Всё сделано правильно.
Но вдруг —топот.
Громкий, резкий, рвущий ночную гармонию.
Крики.
Лошадиное ржание.
Что?
Я оборачиваюсь, сердце замирает, отказываясь биться.
Нет.
Не может быть.
Только не это.
Из ночной темноты леса вырывается пятерка всадников – черные тени на фоне пляшущего костра. Их доспехи звенят, как кандалы, а копыта коней вбивают в землю грозные молоты. Даже не видя лиц, я узнаю их по ненавистному лязгу – дружинники отца.
Но хуже всего...
Лучезар.
Мой сводный брат восседает на вороном жеребце, который бьет копытом, высекая искры. Сам княжич щеголяет в расшитом серебром кафтане, но благородство одежд не скрывает звериной сути. Его плеть с серебряным набалдашником уже свистит в воздухе, шлепая по спинам отпрыгивающих гуляк.
— Разойтись, холопы! Княжеский указ! – его голос режет ночь, как тупой нож.
Девушки с визгом разбегаются, словно испуганные куропатки. Парни мнутся – хмель бурлит в их жилах, делая взгляды дерзкими, но перед княжеской плетью и они отступают.
Меня бросает в жар.
Неужели хватились? Но как... Нет, это невозможно!
Мысли скачут быстрее княжеских коней. Бежать? В темноте, пешей, против всадников? Смешно. Даже если попытаться – Лучезар словно пес, вынюхавший дичь. Он мечтает вытащить меня за волосы перед отцом, особенно в таком месте – среди пьяной черни, на запретном празднике.
А потом...
Желудок сжимается в ледяной ком. Нянюшку – на кол. Девушек – в яму. Всю мою свиту – на плаху.
Нет.
Нет.
НЕТ.
Я вжимаюсь в тень старой ивы, чувствуя, как кора впивается в спину. Пальцы сами собой сжимают складки платья – простого, некняжеского. Может, пронесет? Может, они ищут не меня?
Но тогда зачем здесь Лучезар?
Вдруг его конь резко поворачивает голову в мою сторону. Ноздри раздуваются, улавливая запах. Он чует меня.
О боги неужели, он чует меня.
Лучезар вскидывает голову – и лунный свет падает на его лицо, будто высекая его из мрака. Высокий лоб, острые скулы, тонкие губы – все в нем выдает благородную кровь, кроме глаз. О, эти глаза! Холодные, светлые, как зимний рассвет, и такие же беспощадные. Волосы, темнее воронова крыла, выбиваются из-под шапки, украшенной лисьим мехом – трофеем его первой охоты.