Раздался щелчок замка. Потом второй. Скрежет металла об металл отозвался в костях. В щель хлынул слабый, но режущий свет, будто луна разодрала ночное небо.
Я зажмурилась — не от страха, от резкого контраста. Когда глаза привыкли, в проёме уже стоял он.
Худощавый мужчина, в одежде, словно собранной из лоскутов чужих судеб. Длинный плащ с вытертыми рунами на подоле, застиранная рубаха, когда-то цвета крови, ныне скорее буро-коричневая. Пояс из множества кожаных ремней, на которых болтались ключи, амулеты, фляги и кости — не декоративные. Лицо острое, как лезвие, скула резала воздух. Под глазами — синева бессонных ночей. Волосы, будто проклятые, сбивались в острые пряди. Один глаз светился зелёным — искусственный, зачарованный, не иначе. Второй — уголь, внимательный и хищный.
— Мелкая, живо на допрос, — голос у него был сухой, как пергамент, которым записывают приговоры.
Я поднялась, хрустя затёкшими суставами. Выпрямилась, несмотря на озноб. Пусть думает, что перед ним не воришка, а воитель, пойманный во сне.
— Иду, — ответила я ровно, не теряя взгляда.
Судьба решится на допросе — это точно. Или я найду способ сбежать… или мне придётся придумать новый. Всё зависит от обстоятельств. А я умею их создавать.
Начало побега
Как же долго меня вели в допросную… Такое ощущение, будто мой конвоир решил, что если я не раскроюсь под пытками, то хотя бы устану до состояния овоща по дороге. Коридоры петляли, как запутавшаяся кишка подземного змея — тёмные, сырые, и полные подозрительных запахов, о происхождении которых я предпочитала не думать.
Каждый поворот встречал нас новым порывом тухлого воздуха. Иногда пахло гнилыми досками, иногда — чем-то гораздо хуже. Если бы духи подземелья устраивали пир, то аромат был бы именно такой. Особенно отчётливо чувствовалась старая, добрая дохлая крыса. Не одна, судя по всему.
Каменные стены были влажны и холодны, покрыты мхом и зарубками — возможно, кто-то здесь считал дни, а может, просто точил когти. Изредка попадались факелы, но большинство из них коптели так, будто их зажигали по принуждению.
Меня вёл один-единственный конвоир — угрюмый тип с чувством глубокой личной неприязни к моей персоне.
Он шёл молча, но с видом, словно хотел бы комментировать каждую мою попытку дышать. Время от времени он шумно вздыхал, особенно когда я оступалась — явно надеялся, что я упаду, сломаю ногу и избавлю его от необходимости вести меня дальше.
Чем ближе мы поднимались, тем ярче становился свет — сначала тусклый, как ранний рассвет в туманных топях, потом всё ярче. О, неужели настоящий дневной свет? Я уже и отвыкнуть от него успела.
Мы вышли в широкий коридор, выложенный гладким камнем. Здесь было просторнее, выше потолки, чище воздух — если не считать лёгкого аромата промасленных доспехов и солдатских носков.
С одной стороны тянулись колонны, между ними — высокие арочные окна. Сквозь них я увидела внутренний двор. Там шла тренировка: мечники, копейщики, стрелки — кто как мог, кто во что горазд. Один из бойцов пытался ударить манекен, но промахнулся и приложился лбом сам. Другой закручивал булаву над головой с таким рвением, что его инструктор, казалось, уже молился о скором конце.
Нет, туда точно бежать не стоит. Шансов выжить — как у кота, которому на хвост наступил голодный орк.
Мы почти дошли до конца коридора, как вдруг из-за поворота вылетел молодой парень.
Рыжий, вихрастый, в синем кафтане ученика Академии, весь в чернильных пятнах и с лицом, на котором красовалась паника, смешанная с лёгким отсутствием мозгов.
Он едва не снес меня, тормознул в последний момент и замер, как кролик перед разъярённым троллем.
— А ну стоять! — рявкнул мой конвоир, став на шаг вперед. — Разве вас не учат, что здесь нельзя носиться, как лось с пером в заднице?! Вечно от студентов одни проблемы!
Парень сглотнул, поклонился и поспешно залепетал:
— Прошу прощения, дозорный, всем отрядам был разослан приказ немедленно явиться на строевую площадь! Я вот туда и спешу...
— Какой ещё приказ? Кто отдал? Почему не сообщили мне?
Мой конвоир вскинулся, начав допрашивать юношу с таким рвением, будто забыл обо мне совсем.