— Очень... Они чудесные. Ты меня балуешь, Двоюродный. А за что? И... да, мы тут всю ночь?
Ренато спокойно поправляет мне волосы — как будто это совершенно естественно:
— За что? За прекраснейшую ночь в моей жизни, Мари. Ты быстро уснула, а я смотрел на море. Потом тоже поспал.
Сердце стучит слишком быстро. Ночевка получилась почти как... отношения. Но Ренато ничего не говорит. Ничего не поясняет.
— А Двоюродный Давиде здесь не появлялся? — спрашиваю.
— Я поставил защиту. Он мог только видеть. И все. Пусть бесится.
— Ты его совсем не любишь? — не жду правду, просто спрашиваю, чтобы не молчать. Боюсь тишины.
— Я? Мне на него плевать. Но теперь начинаю не любить. Ты о нем говоришь — утро портится.
Да, пока еще утро. Часов ни у кого из анамаорэ нет, просто внутреннее чутье времени.
— Не будем... — соглашаюсь. — У тебя сегодня дела?
Мне неловко. Я не знаю, что между нами. И что мне можно.
— Конечно, дела. Но это не повод не накормить тебя. И не проводить домой. Думаю, есть на виду у братца — снова его подразнить. Согласишься зайти ко мне внутрь, в мое личное пространство, малыш? Или мы все еще недостаточно знакомы?
Учитывая, что я буквально сижу у Ренато в объятиях... вопрос звучит забавно.
Интересно, я ему правда нравлюсь? Или это правила этикета? По большому счету Двоюродные уязвимы: при желании любая девушка может подробнейшими мыслеобразами передать кому угодно все, что было. Когда расследуют преступления, память всегда проверяют. Ну а тут речь о преступлении не идет. Речь о слабости и о репутации. Все знают, что Двоюродные коварны, но мы, Троюродные, опасны еще больше. От сплетника Паоло, который своими рассказами может сформировать любое мнение, до авантюристов, которые влюбляют Двоюродных, а потом всем в деталях показывают, как глупо он или она себя вели. Двоюродный, над которым смеются, это ужасно. Видимо потом некоторые и становятся кошмарными. Начинают пренебрегать или играть чужими чувствами, как Давиде или… сам Ренато. Манипуляторами становятся.
Я не могу до конца расслабиться с Ренато, но он в том же положении, что и я. Даже хуже: знает же, что я принимала от Двоюродного Давиде, его врага, сообщения…
Вслух говорю:
— Я согласна. Покажи мне наикрасивейшую столовую. А то дома начнут расспрашивать все подряд. Сокровищницу твою я скрыла. Но столовую скрыть не смогу.
— А если у меня и там яркие безделушки? — Ренато заливисто смеется.
Чем более расслабленно он со мной себя чувствует, тем лучше. Улыбаюсь:
— Тебе же хуже. Будут восторгаться и завидовать. Или спрячь их часть, — я развожу руками.
* * *
Безделушек в столовой, куда Ренато нас телепортирует, почти нет. Зато есть большущее ложе с кучей подушек, низкий стол, масса цветочных горшков с живописнейшей зеленью, подвески, колеблющиеся на ветру, издающие мелодичный звон, и фонарики. В этих фонариках «заперты» особенно крупные сгустки рассеянной повсюду энергии, переливающиеся разными цветами. А мелкие частички летают повсюду, как золотая пыльца. Днем их хуже видно, но тоже видно. Стены столовой зеленые, и кажется, комната переходит в сад, хотя на самом деле это не так.
— Очень уютно, — я с удовольствием опускаюсь на подушку, расправляя платье на коленях. Уже заметила, что Ренато мне и колье поменял. В комплект к браслетам. Наверняка и серьги тоже. Те, в которых я пришла, он на стол положил. Не потерялись.
По коже скользит холодок — я правда ему ничего не должна?
— Как насчет покормить друг друга без приборов? Руками, — Ренато внезапно смотрит на меня в упор. В его зеленых глазах лукавые огоньки.
Сослаться на то, что в столовую Давиде или еще кто придет, нереально. Это невозможно. Тут закрытое личное пространство. К щекам приливает жар:
— А что будем есть? — голос звучит чуть тише, чем хотелось бы.
— Сочное. Мягкое. То, что придется слизывать, — улыбка Ренато соблазняющая. — Выбирай.
— Хочешь быть сладким, а ты и так сладкий, — улыбаюсь ему в ответ, слушая, как подвески мелодично звенят на ветру.
— Так что, малыш? Правило простое: съесть все до последней крошки, — зеленые глаза темнеют.
Красиво, очень красиво. Удержаться от искушения поддаться Ренато сложно.