Он встал и подошел к окну. Солнце переместилось по небосклону, отбрасывая мягкий свет на золотые купола мечети. Он не слепил глаза. Хасан заметил, как на балкон мечети вышел муэдзин и, развернув молельный коврик, опустился на колени. Голос муэдзина плыл над крышами Газны, и Хасан молился за своих четверых собратьев. Он знал, что можно было не беспокоиться о спасении их душ – они в любое время готовы были расстаться с жизнью. Но среди тех, кто гнался за кочевником и девчонкой, был его родной брат Нураддин – единственный, кто внял призыву Аллаха и добровольно, всей душой последовал его примеру. Если он погиб, как все объяснить отцу?
Уже несколько дней Беатриче находилась в пути, но ей казалось, что она не сдвинулась ни на шаг. Несмотря на то, что она вставала с первыми лучами солнца и шла до тех пор, пока кроваво-красный шар не садился за горизонт, в пейзаже, окружающем ее, ничего не менялось. Все та же унылая картина – колючки, пыль, выгоревшая на солнце сухая растительность, шелестящая на знойном ветру, как алюминиевая фольга. Одежда немного защищала от палящего солнца, но одолевали голод и невыносимая жажда. Язык прилипал к гортани, губы иссохли и потрескались, а воображение рисовало ей бокалы, наполненные прохладительными напитками, и источники с чистой ключевой водой. Она поклялась, что больше никогда не выйдет из дому, не захватив с собой бутылочку с водой. Разумеется, если когда-нибудь выберется из этого бесконечного странствия по пыльному аду. Беатриче пыталась утолить голод, жуя какие-то сухие жесткие растения, по вкусу напоминающие спички. Как-то раз она поймала жука с блестящими черными крыльями, похожего на скарабея, и ей вдруг вспомнились слова одного гамбургского кулинара из известной телепередачи, специалиста в искусстве выживания: он называл насекомых носителями белка. Однако, продержав около часа бедное насекомое в руке, чувствуя, как оно щекочет ей лапками ладонь, в конце концов отпустила на свободу. Может быть, из жалости к единственному живому существу во всей этой бескрайней пустыне, а может, голод еще не достиг своего предела. Глядя, как жук быстро убегает от нее и зарывается в песок, Беатриче вдруг подумала, что поступила, пожалуй, опрометчиво, отказавшись от порции белка.
Лишь поздно вечером, когда солнце зашло за горизонт и наступила темнота, она сделала привал. Беатриче не утруждала себя поисками места для ночлега. Она свалилась на пыльную землю прямо там, где застигли ее сумерки, съежилась в комок, дрожа от холода и укрывшись дорожным плащом. Но это не помогало: она мерзла так сильно, что стучали зубы. Она, конечно, слышала о резких перепадах ночной и дневной температур в пустынных регионах, но не представляла себе, что это в действительности такое. Беатриче думала, что речь идет о субъективном ощущении ночного холода по сравнению с палящей дневной жарой. Иногда она пробуждалась ночью от беспокойного сна; ей казалось, что пар от ее дыхания застывает на одежде кристалликами льда.
День ото дня становилось все труднее вставать по утрам и продолжать путь. Несмотря на толстые подошвы сапог, она чувствовала все камни, на которые наступала. На ступнях образовались огромные кровавые мозоли, и каждый шаг давался с болью, словно она шла по раскаленным углям. Не раз Беатриче была близка к тому, чтобы рухнуть на месте и обреченно ждать своей участи. Но этого она не могла себе позволить. Как только она закрывала глаза, сразу видела Мишель: как та лежит в детской клинике, в отделении интенсивной терапии, в окружении пищащих мониторов, погруженная в глубокий сон. Малышка не выйдет из этого сна, пока Беатриче ее не найдет и не вернет домой.
… Коршуны продолжали упорно ее преследовать. Они стали уже привычной частью пейзажа. Своим присутствием они как бы напоминали ей, что в этой местности, кроме нее, есть и другая жизнь. Вечерами, когда Беатриче устраивалась на ночлег, стервятники опускались на землю – с каждым днем все ближе. Самому крупному из них, особенно отвратительному, с налившимися кровью глазами, который, очевидно, был их вожаком, она дала кличку Доктор Майнхофер. Второго, поменьше и пожирнее, окрестила Нухом II. Но больше всего она боялась Зенге – огромного, худого, с иссиня-черным оперением. Казалось, что он прямо сейчас готов начать свой пир, и только авторитет Доктора Майнхофера сдерживает его от того, чтобы вонзиться острыми когтями в еще живое тело в страстном желании отодрать мясо от кости. Беатриче достала камень Фатимы. В который раз она хотела убедиться, что не сбилась с пути. Указующий голубой перст по-прежнему показывал одно и то же направление – на северо-запад.