– Я знаю, существуют три дату – вата, кафа и пита; необходимо стремиться к их гармонии, – начала она, пытаясь извлечь из уголков памяти все, что знала об аюрведе из женских журналов, валявшихся на столах в зале для посетителей в своей клинике. Но, хоть убей, ничего не могла вспомнить. Обычно она просматривала рубрики «Здоровье», но они были малосодержательными. В любом случае, ее познания в аюрведе на этом исчерпались.
– Не много для человека, утверждающего, что он врач, – сказал индус, скорчив презрительную мину. – Кто хочет посвятить себя медицине, должен знать немного больше, чем цирюльник. – Он бросил взгляд на собравшихся, которые ответили ему аплодисментами. Беатриче пришла в бешенство.
– Может быть, вы и правы. Но там, откуда я родом, придают большее значение другим аспектам медицины, как это было в традициях эллинистической и арабской медицинских школ. Лично я посвятил себя хирургии. Конечно, мне известно, что с помощью аюрведы можно облегчить страдания больных, а иногда и полностью излечить их. Но, честно говоря, рану от стрелы, к примеру, я предпочту лечить, накладывая аккуратный шов, а не поливая ее теплым маслом и не пичкая больного экзотическими снадобьями.
Беатриче скользнула взглядом по лицам других присутствующих. Некоторые одобрительно кивали, другие смотрели на нее с любопытством, ожидая, кто же победит в диспуте.
Лицо индуса помрачнело.
– Ну что же, посмотрим, какой метод окажется лучше, – заметил он. – В любом случае, высокомерие ученому не к лицу, Саддин аль-Асим.
– Это сказали вы, и я полностью разделяю ваше мнение. Впрочем, я говорил не о превосходстве одного метода лечения над другим, а о том, что они прекрасно могут дополнять друг друга. Уверен, что присутствующие здесь коллеги меня хорошо поняли.
Абу Рейхан прокашлялся. Возможно, у него першило в горле, но Беатриче показалось, что таким образом он хотел подавить смешок. Кажется, звездочет тоже недолюбливал индуса.
– Кто-нибудь еще желает… – начал Абу Рейхан, но его перебил ясный приятный голос. В зале вдруг наступила такая тишина, что были слышны шаркающие шаги Резы в дальнем конце библиотеки.
– Саддин аль-Асим, вы сказали, что занимались хирургией. – Беатриче с удивлением заметила, что говорил старый человек. Его лицо было в морщинах, а кожа выглядела тонкой, как рисовая бумага. Своим беззубым ртом он медленно проговаривал каждое слово, и все участники, включая индуса, неотрывно следили за его губами. Беатриче тоже напряженно вслушивалась в слова старца, будто от них зависела судьба человечества.
В своем длинном широком балахоне он выглядел маленьким и тщедушным; казалось, еще немного – и его сдует слабым порывом ветра. Он опирался на палку – грубую, сучковатую, за многие годы отполированную руками. И все же от старца исходила огромная магическая жизненная сила, это было видно по его глазам. Беатриче не могла от них оторвать взгляда. Они были такие же белесые, как и его одежда, борода и волосы. «Седая звезда» – окрестила его Беатриче. С медицинской точки зрения при таком помутнении хрусталика можно различать лишь свет и тени. Вероятно, старик был совершенно слепым, но ей почему-то казалось, что он ее видит. Причем не так, как видят слепые и слабозрячие, ориентирующиеся лишь по шорохам и мельканиям. Нет, этот человек смотрел ей прямо в лицо и видел больше, чем все остальные – зрячие.
– Стало быть, вы хирург? – повторил он. – Или я ослышался?
Это был риторический вопрос. Слух старика был безукоризненным.
– Вы не ослышались. Я действительно изучал хирургию, – ответила Беатриче, боясь смотреть в его белесые глаза.
– Тогда у меня к вам вопрос, Саддин аль-Асим, из чисто стариковского любопытства. Кто я такой, чтобы подвергать сомнению ваши знания, если сам Абу Рейхан счел возможным пригласить вас в наш крут? – По его морщинистому лицу промелькнула странная улыбка – радостная и беззаботная. От этой улыбки ее бросило в пот. – Кто в именитом университете Кордобы в Эль-Андалусе преподавал вам хирургию?
Этот вопрос был страшнее удара хлыста. Как на него отвечать? Она не знала ни одного имени ученого, который жил в это время в Андалусии. Перед такой аудиторией она не могла себе позволить сослаться на забывчивость. Она не могла не помнить имени преподавателя, как, например, это случилось по отношению к профессору, некогда читающему лекции по патофизиологии. Тот страшно раздражал ее своим высокомерием. Она запомнила лишь его имя – Андреас.
Но здесь не Гамбург, где доцентов больше, чем студентов. В Средневековье были совсем другие отношения между студентами и преподавателями: они тесно общались и хорошо знали друг друга.