«О Аллах, – молился он, – дай мне силы выстоять, не поддаться искушению и положить конец гнусным злодеяниям. Дай силы завершить мое дело, ведь только так можно истребить всех твоих недругов».
– Чего ты хочешь от меня, Хасан? Зачем вызвал из темницы? – спросил человек, больше похожий на призрак из кошмарного сна. – Почему не оставил меня там?
– Не смей задавать мне вопросов. – Хасан пнул ногой в плечо стоявшего на коленях узника. Застонав от боли, тот покачнулся, но сохранил равновесие. Потом раздался странный клокочущий звук, и Хасан догадался, что он смеется, уткнувшись в колени. «О Аллах, – думал Хасан, – откуда у него столько сил и дерзости, чтобы еще смеяться?»
– Понимаю. Я тебе нужен, друг мой, – прохрипел оборванец. – Не так ли? Я тебе нужен. Поэтому ты вспомнил обо мне – спустя столько лет.
– Молчать! – Хасан был вне себя. Он не знал, какое чувство в нем было сильнее – ярость, которую вызывал этот гнусный богохульник в лохмотьях, валяющийся у него в ногах и осмелившийся смеяться над ним, или страх перед дьявольской силой, таившейся в этом жалком теле. – Ты знаешь Али аль-Хусейна ибн Абдаллу ибн Сину?
– Врача? – По его бескровным губам промелькнула улыбка. – Конечно, и тебе это хорошо известно. Мы оба его знаем, Хасан. Он спас тебе жизнь, когда ты упал с лошади. Ты помнишь? Конечно, тогда было другое время – время юности и преданной дружбы. Ты помнишь ту соколиную охоту? Ты и я…
– Молчи! – рычал Хасан. Он не желал вспоминать прошлого. Глас искусителя мог совратить его, заставить свернуть с верного пути.
Хасан произнес в уме все девяносто девять имен Аллаха, призывая на помощь ангелов, но дьявольские нашептывания уже оказали свое действие. Перед глазами всплыли картины из далекого прошлого, которого он не хотел вспоминать, которое хотел забыть, потому что тогда не знал истинного пути, предначертанного ему Аллахом. Он видел двух кружащих в небе соколов и двух юношей, стоявших рядом.
Им не разрешалось одним ходить в горы. Они были слишком молоды. Но их распирало от идей, от жажды подвигов и радости жизни. Они были друзьями и полностью полагались друг на друга. Тогда все и случилось. Одну из лошадей понесло, она сбросила наездника и поскакала дальше. Юноша упал на камни, его нога застряла в расщелине скалы. Это произошло далеко в горах. Позвать на помощь было некого. Другой мальчик соскочил с лошади и помог бедолаге высвободить ногу, а потом на спине отнес его к лошади и помог на нее взобраться. Нога была неестественно вывернута, и, хотя юноша ничего не смыслил в медицине, он догадался, что у друга перелом.
«Нам надо домой, – сказал он тогда своему другу, который едва сдерживался, чтобы не разрыдаться. – Тебе нужен врач».
«Нет! – закричал другой. – Я скорее умру, чем появлюсь в таком виде».
На самом деле им двигала не храбрость, а страх перед суровым и неумолимым отцом, который не терпел возражения и своеволия. Его ждало неотвратимое наказание – побои и унижения. Знал ли об этом тот, другой юноша – неизвестно. Он долго смотрел на друга, потом утвердительно кивнул.
«Хорошо. Но если сегодня до вечера нам никто не придет на помощь, завтра с рассветом мы вернемся домой. Я не допущу, чтобы ты умер здесь, в горах».
Это было сказано тоном, не терпящим возражений. Юноши двинулись в путь. Друг вел его лошадь, а он в полуобморочном состоянии трясся в седле. Боль, жажда и жара – это все, что осталось в его памяти от той долгой поездки.
– Нет! – Хасан тряхнул головой, желая остановить нахлынувшие на него воспоминания. – Ничего не говори, я не желаю слышать!
Тот равнодушно пожал изможденными плечами – ему было нечего терять.
– Хорошо. Так что же ты хочешь от меня?
– Мне нужен портрет Ибн Сины.
Сверкнув глазами, оборванец наклонил голову и взглянул на Хасана, словно не понял его слов.
– Чего ты хочешь?
– Ты правильно меня понял. Я хочу, чтобы ты нарисовал портрет Али аль-Хусейна ибн Абдаллы ибн Сины. Здесь и сейчас.
– Но Коран запрещает…
– Не смеши меня. – К Хасану вдруг вернулись воля и уверенность в себе. Он снова знал, что ему делать. И отговорки этого жалкого существа он не собирался принимать всерьез. – Тебя, кажется, никогда особенно не волновало, что запрещено, а что разрешено. Не ты ли, именуя себя художником, делал кощунственные зарисовки всех мыслимых существ, которых сотворил Аллах?