И в этой оглушающей тишине синие глаза Альтаир обратились к Гарри. Она сделала шаг, и пространство под ее ногами изогнулось.
— Шум устранен, — произнес ее бесплотный голос в его голове. — Теперь ничто не мешает. Моя цель — ты, Гарри Поттер. Создание должно вернуться в ничто.
И Гарри понял. Он понял с леденящей душу ясностью. Всю свою жизнь он был оружием против Волдеморта. И вот, его цель была уничтожена за мгновение кем-то, для кого Темный Лорд был не более чем пылью на пути. А значит, и он сам, Гарри, вся его жизнь, жертва его родителей, страдания его друзей — все это было лишь прелюдией. Прелюдией к его собственному, истинному концу.
Он не почувствовал облегчения. Только бездонную, космическую пустоту, отражавшуюся в глазах девушки, пришедшей стереть его мир.
Тишина, пришедшая на смену какофонии битвы, была оглушительнее любого крика. Она давила, ввинчивалась в уши, заставляя кровь стучать в висках. Несколько мгновений назад воздух рвался от заклятий, а теперь единственным звуком был тихий, скорбный плач ветра в разрушенных стенах Хогвартса.
Гарри стоял на коленях на растрескавшихся плитах двора. Палочка выпала из его ослабевших пальцев. Вокруг него застыли фигуры — друзья и враги, объединенные общим параличом ужаса. Они смотрели на пустое место, где только что стоял Лорд Волдеморт. Пустое. Не было ни пепла, ни тени, ни даже эха его существования в магии. Его не убили. Его вычеркнули.
Словно неудачную фразу из черновика.
Эта мысль ударила Гарри с силой кулачного бойца. Всю его жизнь, с того момента, как он выжил в Годриковой Впадине, он был ответом на вопрос по имени Волдеморт. Пророчество, шрам, крестражи, смерть родителей, Сириуса, Дамблдора… Жертва Фреда. Тела Римуса и Тонкс, лежащие в Великом Зале… Все они умерли за право Гарри Поттера сразиться с финальным боссом.
А босса просто удалил системный администратор, сочтя его ошибкой в коде.
Гарри медленно поднял голову. Фигура в военной форме, Альтаир, исчезла так же беззвучно, как и появилась. Но ее присутствие, ее приговор, выжженный прямо в его сознании — «Моя цель — ты, Гарри Поттер» — остался. И это было страшнее, чем любой Темный Лорд.
Волдеморт был злом. Понятным, осязаемым злом, порожденным этим миром. С ним можно было бороться, его можно было ненавидеть и, в конечном счете, победить. Но она… она не была злом. Зло — это искажение добра. Она была… отсутствием. Пустотой, обретшей форму и волю. Она была судьей из мира, где их реальность — лишь строчки на странице.
Он поднялся на ноги, шатаясь. Его взгляд машинально нашел Рона и Гермиону. Они бежали к нему, их лица были искажены страхом и непониманием. Гермиона что-то кричала, но слова не долетали до Гарри, застревая в вакууме его опустошенной души. Как он мог им объяснить? Как сказать, что вся их война, вся их боль, все их потери только что были признаны незначительной помехой в чьем-то чудовищном плане?
Он видел это в их глазах: надежду. Волдеморт исчез. Они победили. Но Гарри знал правду. Это была не победа. Это была лишь смена палача.
Он отстранился от них, когда они подбежали.
— Гарри, что это было? Кто это был? — голос Рона дрожал.
Гарри посмотрел на своих лучших друзей. На тех, ради кого он был готов умереть минуту назад. И понял, что он один. Бесконечно, абсолютно один. Этот бой был только его. Они сражались за свой мир. А ему предстояло встретиться с той, что пришла этот мир стереть.
— Мне нужно идти, — тихо сказал он. Его голос был чужим, лишенным эмоций.
— Куда? Гарри, мы должны быть вместе! — Гермиона вцепилась в его рукав, в ее глазах стояли слезы.
Он мягко высвободил руку. И в этот момент, в его памяти, словно последний спасательный круг, всплыли слова Дамблдора, сказанные так давно на призрачном вокзале Кингс-Кросс: «Не жалей мертвых, Гарри. Жалей живых, и в особенности тех, кто живет без любви».
Без любви.
Взгляд бездонных двуцветных красных с синим глаз Альтаир вспыхнул в его сознании. В них не было злобы. В них не было ничего, кроме абсолютной, всепоглощающей пустоты. Она была созданием, которое пришло уничтожать другие создания. Оружие, направленное на истории. И в этот миг Гарри с пронзительной ясностью осознал, что в ней не было и капли того, что делало его мир живым: ни любви, ни ненависти, ни радости, ни горя. Только цель.