И его собственная цель, вырванная, растоптанная, вдруг обрела новый, жуткий смысл. Он был не просто персонажем, которого пришли удалить. Он был последним рубежом. Не щитом, который мог бы остановить ее силу. А может быть… зеркалом.
Он развернулся и пошел прочь от друзей, прочь от поля боя, которое больше не имело значения. Он шел сквозь руины своего дома, своей жизни. Каждый шаг отдавался болью в истерзанном теле, но разум был холоден и ясен, как никогда.
Он направлялся к Астрономической башне. Месту смерти Дамблдора. Месту предначертанных финалов.
Он шел не на битву. Он шел на встречу.
***
Астрономическая башня стала самым тонким местом в угасающем мире. Казалось, здесь, на вершине, сама реальность истончилась до пергамента, готового порваться от любого неосторожного слова. Звезды на небе были не те. Они смотрели вниз холодными, чужими глазами незнакомых созвездий, словно Хогвартс уже дрейфовал в чернильной пустоте между историями. Магия, тысячелетиями питавшая стены замка, теперь сочилась из трещин в камне, как кровь из смертельной раны, и уходила в никуда.
Гарри ждал. Он не чувствовал холода пронизывающего ветра. Он не чувствовал боли от ран, полученных в битве, которая теперь казалась чужой, бессмысленной войной из другой жизни. Он чувствовал лишь это медленное, неотвратимое истечение бытия.
Она не появилась. Она проявилась. Пространство перед ним не разорвалось — оно моргнуло, как глаз, и в этом мгновении возник ее силуэт. Словно мир на долю секунды забыл, что ее здесь быть не должно, и она воспользовалась этой забывчивостью. Военная форма цвета беззвездной ночи, серебряные волосы, впитывающие тусклый свет умирающей магии, и глаза. Глаза, в которых горел синий огонь и странные, квадратные зрачки смотрели не на Гарри, а сквозь него, на саму структуру его повествования.
— Финальная страница перевернута, — ее голос прозвучал не в воздухе, а как мысль, рожденная в самой глубине его черепа. Драматичный, отстраненный, словно она зачитывала приговор Вселенной из давно написанной пьесы. — История должна закончиться. Удивительно, что ты выбрал именно эту сцену для своего занавеса. Место предательства и падения. Поэтично.
Гарри не обернулся. Он смотрел на руины своего мира.
— Я не выбирал, — тихо ответил он. Его голос был ровным, лишенным даже тени страха. — Разве персонажи выбирают сцены? Нас просто ставят перед фактом.
Альтаир сделала шаг, и под ее сапогами камень зашипел, распадаясь в пыль. Она склонила голову, и в ее позе было холодное, почти научное любопытство.
— Ты не сопротивляешься. Ты не молишь о пощаде. Ты не проклинаешь меня. Почему? Все остальные кричали.
— Какой в этом смысл? — Гарри медленно повернулся к ней. В его глазах не было ненависти. Лишь бездонная, всепоглощающая усталость. — Кричать на шторм? Проклинать землетрясение? Ты — стихия. Конец света во плоти. Но я тебя понимаю.
На идеальном, фарфоровом лице Альтаир впервые промелькнуло нечто похожее на эмоцию. Легкое, почти незаметное подергивание брови.
— Ты, создание из чернил и пергамента, смеешь говорить, что понимаешь меня?
— Да, — кивнул Гарри. — Тебя создали с одной целью. Быть концом. Меня создали с одной целью — быть концом для кого-то другого. Но твою создательницу отнял у тебя ее мир. А мою цель только что стерла ты. — Он криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее слез. — Мы оба, в некотором роде, остались без работы.
Эта фраза повисла в мертвой тишине. Это было настолько абсурдно, настолько приземленно и в то же время так точно, что Альтаир на мгновение замерла. Ее мир был миром великих трагедий, мести и ненависти. Она пришла сюда, чтобы исполнить симфонию разрушения. А этот мальчишка, этот центральный герой жалкого мирка, свел все к вопросу трудоустройства.
— Не сравнивай свою жалкую роль с моей волей, — наконец произнесла она, и в ее ментальном голосе зазвенел лед. — Ты — кукла. Я — рука, которая рвет нити.
Она подняла ладонь. Ее пальцы, длинные и изящные, двинулись к его груди. Они не коснулись ткани мантии. Они прошли сквозь нее, сквозь плоть и кости, игнорируя физические законы этого мира, как нечто необязательное. Гарри не почувствовал боли. Он почувствовал лишь, как чужеродный холод проникает в самую его суть.
Ее пальцы сомкнулись вокруг его бьющегося сердца.
И в этот миг реальность треснула для них обоих.
Для Альтаир это было подобно системной ошибке. Она ожидала почувствовать страх, магию, жизненную силу персонажа. Вместо этого в ее сознание, в саму ее суть, хлынул ослепляющий, обжигающий свет. Это не была энергия. Это было чувство. Чистая, безусловная, жертвенная любовь Лили Поттер, запечатанная в этой плоти, как вечный огонь в усыпальнице. Эта сила была чужда ей. Ее мир был построен на ненависти, на мести, на отрицании. А здесь, в ее руке, бился очаг абсолютного, иррационального смысла. Это был вирус утверждения жизни в ее операционной системе тотального нигилизма.