Но это был двусторонний разлом.
Вторгаясь в его сердце, она невольно открыла ему свое. В сознание Гарри, вместе с ледяным прикосновением небытия, ворвалось эхо. Чужое, но до боли знакомое горе. Он увидел не глазами, а всей душой: лицо незнакомой темноволосой девушки, смущенно улыбающейся. Стопки бумаги, исчерченные карандашом. Экран монитора, светящийся ядовитыми комментариями. Ощущение падения. Не физического, а падения души в бездну отчаяния. Он почувствовал ее. Сэцуну. Он почувствовал безграничную любовь Альтаир к своей создательнице и ее же всепоглощающую, черную дыру скорби и ярости на мир, который ее убил.
Это длилось меньше секунды, но в эту секунду уместилась вечность боли.
Гарри задохнулся, но не от физического воздействия. Он задохнулся от этого откровения. Он смотрел на существо перед собой — на эту богиню разрушения, на это безупречное оружие — и впервые видел не ее. Он видел плачущую девочку, потерявшую единственного близкого человека. Он, сирота, стоящий на руинах своего мира, смотрел на другую сироту, которая из-за своего горя решила превратить в руины все миры.
Их трагедии, разделенные безднами реальностей, срезонировали.
Альтаир отшатнулась бы, если бы могла. Это ощущение… оно было невыносимо. Оно противоречило всему ее существу. Она смотрела на его лицо, ища страх, но видела лишь отражение собственной, запрятанной глубоко внутри агонии.
— Я могу стереть тебя. Твое сердце. Твои воспоминания. Все, — прошептал ее голос в его разуме, и в нем, помимо неуверенности, теперь звучала отчаянная попытка защититься. — Почему ты не боишься?!
Гарри поднял на нее глаза. Из уголка его рта текла кровь, но его взгляд был ясным и полным той самой ужасной, всепроникающей эмпатии. Стокгольмский синдром? Нет. Это было узнавание. Узнавание родственной души в своем палаче.
— Возьми мое сердце… — прошептал он, и это была не мольба, а предложение. — Оно уже разбито. Так же, как и твое.
Пауза, растянувшаяся на целую вечность, в которой рушился мир. Альтаир застыла, ее пальцы все еще ощущали этот невозможный жар любви в его груди, а в ушах ее сознания звучали его слова.
— Я вижу ее, — добавил Гарри еще тише, и это был контрольный выстрел. — Ту, из-за которой ты мстишь целому миру. И я… понимаю.
Слова Гарри — «Я вижу ее… я понимаю… И я хочу, чтобы тебе перестало быть больно» — не прозвучали. Они взорвались в тишине между ними, как сверхновая.
Для Альтаир это было равносильно вторжению. Ее святая святых, ее первопричина, ее горе, которое было топливом для ее всемогущества — этот мальчишка-персонаж посмел прикоснуться к нему. Увидеть. Понять.
Ее идеальное лицо впервые в истории исказилось судорогой чистого, неприкрытого ужаса. Синий огонь в ее глазах полыхнул паникой.
— Молчи! — этот приказ был не словом, а ударом ментальной силы, от которого треснула сама вершина башни. Камни посыпались в бездну. — Ты ничего не видел! Ты ничего не знаешь!
Но было поздно. Разлом, который она открыла в его груди, стал двусторонним порталом. Гарри видел.
Он видел не просто картинки. Он пережил это. Холодную комнату. Одиночество, которое было гуще и темнее, чем в его чулане под лестницей. Он почувствовал липкий страх девушки по имени Сэцуна, когда ее работа, ее душа, выложенная на всеобщее обозрение, была растоптана анонимной, безликой ненавистью. Он ощутил на себе каждый ядовитый комментарий, каждый плевок в ее талант. Он почувствовал тяжесть воздуха в тот последний миг перед прыжком, это страшное чувство облегчения от того, что боль скоро закончится.
Он пережил ее смерть. Не смерть ее тела — смерть ее мира. И он узнал эту боль. Он знал ее вкус. Это была та же боль, что он чувствовал, глядя на пустые глаза своей мертвой матери в зеркале Еиналеж. Та же боль, что пронзила его, когда Сириус, смеясь, упал за грань вуали. Та же боль, что разрывала его, когда он держал умирающего Добби на руках.
Он — мальчик, которого бросили на порог.
Она — девочка, которую ее мир бросил на растерзание.
И в эту секунду, в эпицентре распадающейся реальности, в сознании Гарри родилось нечто чудовищное. Нежность? Жалость? Нет. Это было узнавание. Узнавание слепым своего отражения в крике другого слепого. Он смотрел на Альтаир, на ее лицо, искаженное яростью и страхом, и видел не оружие. Он видел памятник, воздвигнутый из боли. Живой, ходячий монумент одному-единственному мгновению невыносимого горя.