И он полюбил этот памятник.
Не романтической любовью. Не любовью к женщине. Это была жестокая, собственническая, всепоглощающая любовь к единственному существу во всех мыслимых вселенных, которое могло понять его собственную пустоту. Это была любовь, которая не желала обладать. Она желала разделить бремя. Взять на себя ее боль, потому что эта боль была ему знакома.
Это была любовь. Не та, о которой пишут в романах. А та, что рождается в братской могиле, над телами тех, кого не смог защитить.
Мир вокруг них начал распадаться всерьез. Небо над Хогвартсом больше не было просто красным — оно трескалось, и в разломах была видна не космическая пустота, а фрагменты других историй. На мгновение Гарри увидел пустынный пейзаж под двумя солнцами, гигантский черный монолит, город, вечно залитый кислотным дождем. Сила Альтаир, выведенная из равновесия ее собственным шоком, начала рвать ткань мультивселенной.
— Я пришла уничтожить эту ложь! Эту историю! — кричал ее голос в его голове, пытаясь заглушить его откровение. — Этот мир, что рождает боль и развлекается ею!
— Тогда уничтожь и меня! — крикнул Гарри в ответ, уже не шепотом, а во весь голос, перекрывая вой рвущейся реальности. Он сделал шаг ей навстречу, шатаясь. Кровь теперь текла не только изо рта, но и из носа, из глаз. — Но ты не уничтожишь мою боль! Она останется! Она отравит тебя так же, как отравила тебя ее смерть!
Альтаир отшатнулась. Ее пальцы, все еще находившиеся в его груди, дрожали. Она пыталась исполнить свой приговор — стереть его, — но не могла. Ее воля, ее абсолютное оружие «Holopsicon», давало сбой, столкнувшись с его принятием, с его любовью.
— Ты лжешь… Ты пытаешься манипулировать мной, как это делали они! Боги-создатели!
— Нет! — Гарри сделал еще один шаг. Теперь их разделяло не больше фута. Он смотрел прямо в ее паникующие синие глаза. — Я единственный, кто никогда тебе не солжет. Потому что я не хочу ничего от тебя, кроме одного.
Небо взорвалось. Где-то внизу, у подножия башни, рухнул невидимый барьер. Рон и Гермиона в ужасе смотрели вверх, как Астрономическая башня расслаивается, превращаясь в вихрь камней, света и чистой информации.
— Я хочу, чтобы тебе перестало быть больно, — сказал Гарри. Просто, жестоко и окончательно.
В его голосе не было сочувствия. В нем была констатация факта. Его последняя воля. Его новая и единственная цель. Спасти не свой мир. Спасти ее от самой себя.
И эта простая, брутальная истина ударила по Альтаир сильнее, чем любое заклятие. Сильнее, чем смерть ее создательницы. Потому что смерть Сэцуны породила в ней ненависть. А слова этого мальчишки… они угрожали породить нечто гораздо более страшное.
Надежду.
Ее мир раскололся. Не тот, что вокруг — тот, что внутри. Защитные стены ее ненависти, возводимые с момента смерти Сэцуны, рухнули под натиском этой простой, невозможной фразы. Маска безразличия треснула, и из-под нее хлынула агония. Реальность вокруг них взревела, отвечая на ее внутренний крик. Мир не просто рушился — его выворачивало наизнанку. В небесах мелькали и гасли лица персонажей из тысяч историй, их беззвучные крики смешивались в единый хор обреченности.
Альтаир содрогнулась, ее рука в груди Гарри сжалась, причиняя ему уже не метафизическую, а вполне реальную, разрывающую боль. Но он не обращал на нее внимания. Его тело было лишь оболочкой, а путь к ней был открыт.
Он сделал последний, самый трудный шаг. Он сам накрыл ее дрожащую руку своей, прижимая ее пальцы плотнее к своему сердцу.
— Возьми мое сердце, — прохрипел он, и эти слова были не строчкой из песни, а последним заклинанием. Древнейшим и самым сильным. — Возьми мою душу. В ней нет больше места для меня. Пусть она станет твоей.
— Нет… — прошептала она, но это был уже не протест, а предсмертный хрип ее прежней сущности.
— Да, — сказал он. — Этот огонь, что жжется тебе… он защитил меня от смерти в колыбели. Пусть он согреет тебя. Эта сталь, что устала от битв… пусть она станет твоим щитом. Я больше в этом не нуждаюсь.
В этот момент случилось то, что не имело названия ни в одном из миров.
Сердце Гарри, сжатое ее пальцами, вспыхнуло не светом. Оно вспыхнуло содержанием.
Сознание Альтаир затопил поток. Не воспоминаний — жизней. Смех Сириуса в гостиной на площади Гриммо. Неуклюжий первый поцелуй с Чжоу под омелой. Теплое пиво в «Трех метлах» с друзьями. Холод камня на могиле его родителей. Отчаяние и любовь. Верность Рона. Ум Гермионы. Преданность Добби. Все это — миллиарды мгновений, составлявших его душу, — хлынуло в ее пустоту, заполняя ее, выжигая ненависть, заменяя ее чем-то иным. Чем-то живым.