— Всё равно надо попробовать найти старый ключ. Вдруг чип уцелеет.
— Как хочешь. Но придётся подождать, пока дом догорит, — Егор демонстративно осмотрелся. — Тушить его, как я понимаю, никто не собирается.
Увайс философски пожал плечами, в свою очередь тоже оглядев вывалившую на улицу толпу жителей, с интересом наблюдающих за происходящим, но не делающих ни малейших попыток что-то изменить. Даже ближайшие соседи не выказывали никаких признаков беспокойства. А некоторые вообще семечки лузгали. Словно пожары тут — обычное дело.
— А зачем тушить? Это же мой дом. Не их. К тому же воды ни у кого нет, а другие дома далеко стоят. Не перекинется.
Егор прикинул расстояние от полыхающей жаром деревянной избушки, стоящей на отшибе, до ближайших каменных строений, жмущихся друг к другу, и был вынужден согласиться с приятелем.
Жителям бояться было нечего. Дома наглядно олицетворяли взаимоотношения своих хозяев.
А между тем Марьям, убедившись, что муж в порядке, сбегала к братьям и вернулась, держа в одной руке два ружья, а в другой — сумку Егора. Она ничего не поняла из разговора Увайса с другом, однако выбрала именно этот момент, чтобы всучить мужу его вещи. Ведь пока мужчины метались по комнате, Марьям, не поддавшись панике, наскоро просканировала помещение и схватила стоящие в углу ружья Увайса (братья со своими не расставались даже на ночь). А заодно, как истинная женщина, подцепила и валяющуюся рядом спортивную сумку.
Неважно, что там находится. Не пропадать же добру.
— Ты ж моя умница! — неподдельно обрадовался подношению Егор, от избытка эмоций обняв присевшую рядом девушку за плечи и поцеловав в носик. — И как только умудрилась! Спасительница ты наша! Увайс! Смотри, что у меня есть! — достав ключ, он залихватски покрутил его на пальце, попутно свободной рукой потрепав девушку по голове, чем невольно взъерошил ей волосы. — Марьям мне дала.
Увайс неодобрительно скосил глаза на друга, однако ничего не сказал. Зато братья молчать не стали:
— Она тебе не собака! — возмутился Темур.
— Она моя жена, — гордо парировал Егор, которого по-прежнему переполняли эмоции.
— Это не даёт тебе право распускать руки на людях! Ты как с ней обращаешься?
— И вообще, ваш брак ещё предстоит узаконить, — осадив брата, вторил ему Галиб. — Поехали.
И подошёл к машине, демонстрируя твёрдое намерение проконтролировать все формальности. Темур с готовностью замер рядом, и Увайсу пришлось снова заняться приятелем, предварительно повесив оба ружья себе на плечо. А право нести сумку досталось Марьям.
— Не расстраивайся ты так, — заметив, с какой тоской Увайс обернулся на дом — вернее, на его догорающий остов — сочувственно обронил Егор. — Рано или поздно всё равно бы этим закончилось. Хорошо, хоть живы остались.
— Ты не понимаешь. Это была моя единственная память о деде. Он сам его строил. Своими руками. Ты же обратил внимание, как сильно мой дом отличался от прочих? Пастухи ведь много зарабатывают. А дед всё тратил на семью. Всех детей поднял, был готов дать всем образование — но захотел воспользоваться его милостью только самый младший. Мой отец... И этот дом — единственное, во что дед вложился для себя. Когда дети разъехались, купил дерево, оплатил доставку, расчистил участок земли на отшибе — и собственноручно, не прибегая ни к чьей помощи, возвёл этот дом. Вместе с мебелью. Чтобы тихо дожить свой век в комфорте и одиночестве. Он закончил строительство незадолго до моего рождения, и я приезжал к нему именно сюда. Спал на полу. Играл с инструментами, вырезал наличники, шлифовал детали. А потом, подростком, помогал по хозяйству, работал в огороде и ухаживал за живностью. И мне это нравилось! А вместе с домом я, получается, лишился возможности с головой погрузиться в лучшие дни моего детства... Это хуже, чем сдаться и сбежать — потому что кто-нибудь из родственников непременно прибрал бы участок к рукам, но я бы по-прежнему имел на него права. Хуже, чем продать дом чужим людям, ведь тогда я бы мог иногда приезжать и посмотреть на него со стороны. Теоретически. А теперь у меня остались только воспоминания. Которые со временем тускнеют и стираются.
— Мне очень жаль.
— И особенно горько, что обратно никак не откатить, — будто не услышав, вздохнул Увайс.
— Понимаю. Это не вещи, которые можно починить. Или купить новые, той же модели.
— Да. Это как потерять дорогого человека. Опять.
— И всё же это предмет! Дорогой, но бездушный. Душу в него вкладывал ты. Без тебя дом не имеет ценности.
— Тоже верно.
— Если честно, я сначала так и решил: что ты из-за вещей убиваешься, — в стремлении отвлечь друга от горьких мыслей, продолжил развивать тему Егор.