Оставшись наедине с Мартином, Вив не смогла больше сдерживаться. Сорвала с головы драгоценный шнур, поддерживавший ее волосы, и разрыдалась, судорожно вцепившись в плечи возлюбленного.
— Подожди, моя любовь, — ласково говорил он, гладя ее по разметавшимся кудрям. — Не будь так поспешна в своем гневе, не плачь, подумай над тем, что сказал твой отец. Мне будет не менее тяжело не видеть тебя целый год, но, положа руку на сердце, я и сам на месте короля поступил бы так же! Его решение продиктовано лишь заботой о тебе, пойми это. Он хочет защитить свое дитя, как это сделал бы всякий добрый отец.
— Неужели ты думаешь, что я не знаю этого? — воскликнула принцесса. — И все же то, что потребовал отец, слишком жестоко! Он не подумал, как я буду жить вдали от тебя! Так долго, Мартин!
- Не говори так, мой цветок! - сказал он. - И для меня это условие не из легких, но... Это будет правильно! Это единственный для меня способ доказать, что я достоин завоевать тебя. Твой отец предоставляет мне эту возможность, но также и проверяет, что я за человек. Пусть же и он, и твоя матушка, и вся семья убедятся, что я не ищу легких путей.
Я должен доказать им!
С этими словами он опустился перед нею на колени, взял ее руку в свою и нежно прильнул к ней губами.
"Они лучше и добрее, чем были мы!"
— Даже и не знаю, чем все это закончится, — говорил в тот же вечер король.
Азарика грустно улыбнулась.
— Давно не слышала от тебя подобных фраз. Обычно ты знаешь все!
— Обычно мои дети не ставят передо мной столь трудных задач.
Они были вдвоем — Азарика и он. Он задумчиво смотрел на пляшущие в очаге язычки пламени, ожидая, когда она нальет вино в кубок и подаст ему.
— Только у тебя одной получается правильно подогреть вино и добавить специи, как мне нравится, — проговорил он, задерживая ее руку в своей. — Я подметил это еще тогда, в Париже, во время осады.
— Ты тогда придумал, что нам нужно делать! — она ласково провела ладонью по его обветренной щеке.
— Возможно, я был тогда умнее.
— Нет, не так, любимый мой король. Просто молодости не свойственно много сомневаться, что все получится! А накопленная годами мудрость имеет и свою обратную сторону.
— О чем ты, моя умница? Что-то ты заговорила загадками.
— Нет никакой загадки. Чем больше наш опыт, тем чаще мы сомневаемся, тем меньше верим в самые смелые, безумные идеи, а ведь как раз они порой и есть самые верные! Помнишь, даже такой неустрашимый и благородный человек, как архиепископ Гоццелин, однажды утратил мужество и заговорил о капитуляции! И если бы не твоя железная воля, эту мысль могли подхватить и другие.
— То была воля молодого рубаки, не имеющего собственной семьи и не очень-то дорожащего своей жизнью, — медленно проговорил король. — Теперь мне было бы труднее принимать такие решения, как тогда.
— Ну, ты и теперь решил бы точно так же. Только тебе могла прийти мысль разыскать рецепт греческого огня, и ведь ты даже ни секунды не сомневался, что и рецепт найдется, и состав получится!
— Но без тебя идея никогда не была бы воплощена, мой верный оруженосец.
— Спасибо за признание моих скромных заслуг, мой любимый господин и повелитель.
Он притянул ее к себе на колени. Мог ли он не сделать этого, когда на него смотрели самые прекрасные и любящие глаза на свете?
— Но теперь у нас есть наши дети, — вернулся он к своей недосказанной мысли. — И потому мы более уязвимы, чем раньше.
— Они лучше и добрее, чем были мы, — вздохнула королева.
— Что ж, соглашусь. Другое время, другая жизнь. И они не были вынуждены пройти через такие испытания, что выпали нам.
— У них — свои испытания, мой король. Из доброты и нежности не сковать броню, что защитит от невзгод, а наш мир все еще остается жестоким.
— Ничего, все наши дети умеют держать удар. Они справятся.
— Но что будет с Вив? Она выглядела такой несчастной после вашего разговора! И вечером прислала сказать, что не будет ужинать.
— Наверно, плачет где-нибудь в объятиях своего рыцаря.
— Я бы и сама плакала на ее месте. Он ведь уедет на целый год. Для любящих сердец это очень больно. О, как я мучилась, когда ты уезжал хотя бы на пару недель, даже не могла заснуть без тебя!
— Так вы страдали по мне, ваше величество?
— А вам это приятно, ваше величество?
— Конечно, ведь ты меня любишь! Прекраснейшая из всех роз Компьеня…
— А он называет нашу дочь «мой цветок», я случайно слышала…
— Снова ты о нем!
— Он совсем не нравится тебе?
— Мне было бы трудно испытывать симпатию к любому, кто из этого рода, — признал Эд. — Я знаю, что должен быть благодарен Мартину, ибо он вырвал нашу дочь из рук подонка там, в лесу. Да и потом смело за нее сражался. Но мои чувства к нему противоречивы, и я сам не знаю, больше в них добра или зла.
— Но почему, Эд? Только из-за его отца? Или есть что-то иное?
— Пожалуй, есть. Он, как и наша дочь, вырос в роскоши, и тоже горд. Я знаю, что он участвовал во многих битвах, но все-таки он избалован, ибо привык получать все, чего желал. И мягким человеком его не назовешь. Просто теперь не то время, когда все споры решались только мечом или кулаками. Нынешние молодые люди владеют словом лучше, чем мы когда-то, и лучше образованы. Из слов Мартина я понял, что он не лгун и чужд предательства, но он и не апостол смирения, характер у него далеко не медовый.
— Кого-то мне это описание напоминает, — сказала Азарика, отмечая про себя, что ее муж теперь разбирается в людях лучше, нежели прежде.
— Ко всему прочему, — продолжал Эд, словно не слыша ее, — парню не дает покоя история его отца. Он не говорит этого прямо, но все именно так. У него это как раскаленные угли, припорошенные золой. Как рана, которая затянулась, но след остался. Угли могут истлеть без остатка, но могут и стать причиной пожара. Рубец от раны может исчезнуть, но может и остаться навсегда. Вот я и хочу понять, насколько сильна его любовь к Вив, прежде чем они принесут друг другу нерушимые клятвы у алтаря.