Отец успел решить многие дела, скопившиеся в его отсутствие.
Так, он присудил барону Сигивальду из Лу де Куврэ срочно и в полной мере выплатить вдове брата причитающиеся ей средства.
Отец не мог приговорить его к смертной казни, ибо это сочли бы несправедливым. Ведь Сигивальд не знал, что я королевская дочь, и не знал, с какой целью появился в его владениях Мартин. Но похищение и заточение Ирмины, превышение власти, попытка казнить меня без суда и попустительство преступным вассалам было налицо.
И вот теперь Сигивальду придется уплатить огромную виру в казну за бесчинства своих людей, да и за свои тоже.
К тому же, зная характер моего отца, можно не сомневаться, что очень скоро он отправит барона искупать вину на поле брани, в самой опасной битве.
У дяди Горнульфа стало больше свободного времени, ведь мама теперь не покидает дворец, а если и выходит из своих покоев, то только вместе с папой.
И Горнульф, похоже, это время использует с огромным удовольствием, рассказывая о приключениях своей бурной юности. Слушательница ему попалась весьма благодарная. Это та самая дама Ирмина, которую мы привезли из Лу де Куврэ.
Что же касается Германа, то Горнульф сначала очень сердился на него за ослушание.
— Горнульф, ты тоже не всегда был образцом благонравия и послушания! — убеждала его моя мама. — Герману просто очень понравилась девочка. Ты уже проявил необходимую строгость, а теперь пора простить! И кто, в конце концов, ездил ночью в монастырь Святой Колумбы, хотя это было строжайше запрещено?
— И ни к чему хорошему это не привело! — мрачно пыхтел он. — Да и мне было не десять лет!
Горнульф почти не разговаривал с сыном, к тому же, мальчик был лишен общества маленькой Нантильды. От скуки ли, или желая что-то доказать, он с большим рвением взялся за учебу и весьма преуспел.
Надо было видеть, как у его отца рот распахнулся от изумления, когда мальчик, вернувшись с урока, бойко затараторил:
— Iudex non, et non iudicemini; iudex non, et non iudicemini; dimitte, et dimittetur ei. Quid vos inviso speck in fratris tui oculo, sed non sentire stipes in oculo tuo?
Aut, ut potes dicere fratri tuo, " frater! me accipere ramusculus de oculo tuo, cum te non video stipes in oculo tuo? Hypocrita! primum aufer log de oculo tuo, et tunc videbis quam ut aufero ramusculus a fratris tui oculo. Non est bona arbor fructus malos facit, et non est mala arbor fert fructum bonum, omnis enim arbor cognoscitur per fructus eius, quia non colligunt ficus, ex spinis, nec colligere uvas a frutices.
(Не судите и не судимы будете; простите, и прощено будет вам. Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или, как можешь сказать брату твоему: брат! дай, я выну сучок из глаза твоего, когда сам не видишь бревна в твоем глазе? Лицемер! вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. Нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый, ибо всякое дерево познаётся по плоду своему, потому что не собирают смокв с терновника и не снимают винограда с кустарника — от Луки Святое Благовествование, стих 6, прим. автора).
Горнульф испугался, что ребенок от переутомления заболел, и бросился искать лекаря. Который и объяснил встревоженному отцу, что Герман здоров и говорит все совершенно правильно, только не на франкским языке, а на латыни.
Горнульф схватился за голову.
— Дитя мое! — воскликнул он, чуть не плача. — Прости меня! Тебя на этих уроках мучили, били?! И во всем виноват я!
— Да ты что, папа? — пробормотал озадаченный Герман. — Я думал, ты меня похвалишь!
И никто меня не мучил!
— А как же ты все это выучил? — поразился Горнульф.
— Ну это же интересно! Как-то само получалось… Я и написать на пергаменте то же самое могу! И по книге прочитать!
Услышав это, Горнульф гордо выпрямился и посмотрел по сторонам, будто призывал всех в свидетели, какой у него умный сын. А затем пообещал, что Герман обязательно побывает в городе уже завтра, разумеется, в сопровождении слуг, и увидится с Нани.
На следующий день
Но утром следующего дня произошло событие, помешавшее этим планам.
У королевы начались роды.
Было воскресенье, и толпы народа наполнили храмы и молились о благополучном разрешении от бремени, о здравии матери и младенца.
За какие-то считанные часы в городе стало яблоку упасть негде, ибо его заполнили толпы окрестных жителей.
Кто уже отстоял мессу, толпились на площади и просто на улицах, жадно вслушиваясь, не будет ли откуда новостей. И все ждали колокольного звона, который должен был возвестить о радостном событии.
Королевские лучники поддерживали порядок, призывая сохранять спокойствие и тишину.
Время шло. Народ все прибывал. Видимо, близлежащие, да и отдаленные селения и усадьбы полностью обезлюдели.
И лишь ближе к ночи над площадью раздался оглушительный торжественный звон, возвестивший о рождении у королевской четы нового ребенка.
Это был сын.