Стоило ей уйти, как в комнату явился Нанус. Ногой придвинул табурет, уселся у очага.
Выражение его лица было мрачно.
- Слава Богу, догадалась не болтать много лишнего!
- Я и сама испугалась, - проговорила Сехмет и плотнее закуталась в новый плащ. - Конечно, ей многое не рассказывали.
- Вот и ты не расскажешь! Пусть расспросит своих родителей. Я знаю нашего короля получше, чем ты. И могу сказать, что он будет подобен разьяренному вепрю, если только подумает, что кто-то коснулся дел его семьи! В их прошлом и правда были... гмм... разные дела. И очень разные люди, если уж на то пошло! И если принцесса об этом не знает, значит, она и не должна знать! А сейчас давай обедать.
Мы предназначены друг другу!
Королевство Леон. Замок Оргуллосо
Сад замка Оргуллосо не мог похвастать большими размерами и потрясающей, продуманной вплоть до мелочей роскошью, как королевский сад в Компьене.
Здесь была кипарисовая аллея, яблони, лимонные, персиковые и иные плодовые деревья, да еще несколько цветочных клумб в обрамлении простых каменных бордюров.
Молодой хозяин часто отсутствовал, а графине для того, чтобы предаваться скорби, было достаточно скамейки в тени ее любимых абрикосовых деревьев и тихо журчащего фонтана.
Сейчас деревья вместо листвы были облачены в лёгкую снежную пелену, а фонтан на зиму выключили, но именно сюда пришли вдвоем мать и сын в этот холодный, но солнечный зимний день.
Графиня была с головы до ног укутана в плащ, подбитый мехом черной лисы, и, как всегда, недоумевала,
как это ее сын не испытывает ни малейшего холода в волчьей безрукавке, одетой поверх грубой шерстяной рубахи с высоким воротом. Так он обычно ходил зимой, если был не при дворе.
Выпавший за ночь снег глушил шаги. Мартин осторожно придерживал ветки, пропуская графиню, время от времени задевал пушистые снеговые шапки, и тогда мягкие рыхлые комья сыпались ему на голову.
— Давай я отряхну, — говорила его мать, — не хватало ещё, чтобы ты простудился, едва вернувшись домой!
Вспомнилось, как в детстве он играл здесь в снежки со своими кузенами, а чаще — просто с детьми садовника, ведь он был единственным ребенком доньи Герберги. Странно, подумалось ей сейчас, в прежние годы ее не волновало, что у Мартина нет родных братьев и сестер. Ведь пришлось бы снова выйти замуж, чтобы они появились, а ей было слишком привычно в том мире, который она создала для себя… и для Мартина, но он не захотел в нем жить. Он стал частью другого мира, огромного, прекрасного и пугающего одновременно, такого разного, но нужного ему гораздо больше, чем то, что она могла ему дать.
И она испытывала чувство вины за то, что, так сильно любя, мало знала его. И когда он был ребенком, и сейчас, когда стал невероятно привлекательным мужчиной. Он никогда не открывал ей своих помыслов, и Хайме со своей женой, доньей Синобией, и даже старая нянька Агуэда, наверняка знали о нем больше!
О, конечно же, ведь она хотела от него кары для врагов, а он не был расположен к этому.
Порой ей даже казалось, что он слишком добр, и это огорчало ее. Что, если он не сможет защитить себя, утвердиться в мире, где правит сила?
Вспомнилось, как сын садовника залепил семилетнему Мартину снежком в глаз, и перепуганный слуга со всего размаха ударил своего Пакито. Тот заревел от боли и страха, что накажут ещё сильнее, а юный господин крикнул:
— Почему ты бьешь его, Лукас?
— О, простите, ваша милость, он ударил вас…
— Мы играли, Лукас, ты что, не видишь? И ещё не закончили, а ты вмешиваешься! А если Пакито меня ударил, то я и сам могу ответить. Эй, не реви, играем дальше!
За время этого разговора под глазом у него набух здоровенный лиловый синяк, и он, подхватив на бегу пригоршню снега, приложил к больному месту.
— Не лезь, — остановил графиню дон Хайме, вместе с нею наблюдавший всю сцену из окна. — Он мужчина, и уже сам решил!