И он рассказал о семье воинственных мужчин и прекрасных женщин. О семье, в которой все доверяют друг другу и бросаются на выручку, если кто-то из них в беде. О девушке, пленившей его сердце, искрящейся весельем и великодушной, которая блистает подобно жемчужине даже при французском дворе, полном красавиц. И об удивительной мудрой женщине, ее матери, что собирает книги, поощряет искусства, составляет карты и излечивает хвори и раны, кто бы не нуждался в помощи, последний пастух или знатный сеньор.
Она спасла жизнь и ему, Мартину, когда у него открылась едва залеченная рана. И все дни и ночи, что он лежал при смерти, его возлюбленная вместе со своей матушкой были рядом, лечили и выхаживали, и только благодаря их заботе он смог вернуться в родной дом.
— О, Бог мой! — воскликнула донья Герберга, потрясенная этим рассказом. — Мое сердце чувствовало какую-то беду! Но кто же посмел напасть на тебя?
— Убийц подослал человек, сначала представившийся другом нашей семьи, матушка.
Он рассказал о полупарализованном старике-епископе, живущем в уединенных апартаментах аббатства Св. Анжильберта, но ни его имя, ни описание внешности ни о чем не сказали графине. Готфрид мало посвящал юную жену в свои дела.
— Получается, что ты знаешь о некоторых вещах больше, чем я, — со вздохом сказала она. — Видимо, это дела мужчин, я же не могу почти ничего сказать о знакомствах и планах покойного супруга. Но почему, как ты думаешь, этот человек, принявший тебя сначала по-дружески, потом захотел убить?
— Я и сам не очень понимал… сначала. Но потом, когда подумал об этом и прочел Хронику… я расскажу тебе о ней позже, но, сопоставив ее с некоторыми фактами, я понял, кто на самом деле этот человек, и тогда все окончательно встало на места! Дружбы и друзей для него не существует. Есть только те, кто покоряется ему, и их он использует в своих целях, и те, кто не покоряется. И такие люди становятся его врагами. Думаю, я стал врагом вдвойне — потому что не покорился, и потому что мог выдать его планы.
— Чего же он хотел от тебя, Мартин?
— Хотел, чтобы я убил человека. Женщину.
— Бог мой! Подобные мысли у священнослужителя! Но почему он предложил такое именно тебе?
— Наверно, был уверен в моем согласии. И вот, после моего отказа он и подослал ко мне убийц.
— Но кто была та женщина, которую он хотел уничтожить твоими руками?
— Та самая дама, что спасла мне жизнь.
— Дама, которая вернула мне моего сына, и о которой ты говорил с таким почтением, как об образце доброты и благородства? Я все меньше понимаю в этой истории! За что же епископ Элигий так возненавидел ее?
— У добрых и благородных людей тоже бывают враги. Матушка моей невесты всецело преданна своему супругу, для которого много лет была истинным ангелом-хранителем! Он могущественный человек, и уже не раз находились желающие нанести ему смертельный удар через любимую женщину. Епископ Элигий — один из них.
Графиня резко остановилась, сдернула с рук и принялась нервно комкать меховые перчатки.
— А теперь, сын мой, скажи мне главное! Как зовут твою возлюбленную? И кто он, ее отец, человек, который способен вызвать к себе лютую ненависть у одних и любовь, граничащую с преклонением — у других?! Это тот, кто сметает все помехи на своем пути, подобно урагану, это… О, только не говори мне, что это так!
— Но это так и есть, — на этот раз Мартин побледнел, чувствуя, что наступает развязка. — Он самый знатный человек в своем королевстве. Моя возлюбленная — принцесса Вивиана, дочь короля Эда.
— Сестра, хватит этих глупостей! Или ты немедленно откроешь мне дверь, или я принесу секиру и… все равно войду!
Так говорил дон Хайме, стоя за дверью в покои графини Герберги.
Поскольку ответа не последовало, он сделал несколько шагов в сторону замковой оружейной.
Позади тихо скрипнула дверь. Граф обернулся. Донья Герберга стояла на пороге.
— Я могу, наконец, войти? Или будем разговаривать прямо так?
Она посторонилась, пропуская брата.
В роскошных покоях ярко горел очаг, в воздухе состоял приятный аромат вишнёвых поленьев.
В этом мягком свете графиня показалась ему гораздо моложе. Почти такая же, как та растерявшаяся молодая женщина, что вернулась сюда когда-то с двухлетним сыном на руках и ещё не знала о своем вдовстве.
Сейчас лицо ее выражало печаль, но это не было отчаянием или жаждой мести, и у дона Хайме немного отлегло от сердца.
— Ну и зачем, скажи на милость, ты засела здесь со вчерашнего дня? — спросил он, стараясь говорить в меру строго. — Сын пришел рассказать тебе о том, что с ним случилось. Впервые в жизни, между прочим! Помнишь, когда-то я говорил, что увезу мальчика, если будешь забивать ему голову не тем, чем нужно? Так вот, теперь он взрослый, и его нельзя взять за руку и увезти, но ты добьешься, что он оставит тебя сам! Ты через месяц выходишь замуж, так не мешай стать счастливым и ему.
— Я не думала мешать, — покорно проговорила она, выслушав эту гневную тираду. — И я была так счастлива, вступая в новую жизнь, что желала бы видеть таким же счастливым и моего сына. Просто не ожидала подобного. Чтобы из всех девушек именно эта…
— А ты думаешь, я ожидал? Или он сам? Это обрушилось на него внезапно. Или ты думаешь, твой сын не понимал, сколько препятствий ему придется преодолеть ради этой любви? Сейчас, когда ты решила вступить в новый брак, благослови и его! У тебя прекрасный сын, сестра, а девушка — дочь той, что вернула его тебе, вытащила с того света! После этого ты будешь снова лелеять в сердце ненависть к той женщине?
— Нет, конечно же, нет! Я благодарила бы королеву на коленях, если б могла с нею увидеться!
— И она благодарила бы тебя, ибо Мартин спас ее дочь. Знаешь, не даром издавна повелось, что мужчины воюют, а женщины занимаются своим делом — хранят домашний очаг. Вот и построй его с доном Фернандо, а Мартин пусть посадит у своего очага ту, которую избрал для себя.
— Но ее отец казнил моего мужа! Легко ли мне будет это забыть и принять дочь этого рода?
— А твой муж организовал заговор с целью убить ее родителей! Герберга, говорить об этом и искать виноватых среди Робертинов, как и оправдывать Вельфов, можно бесконечно! Они могут делать то же самое. И у каждой стороны доводы будут свои, и очень убедительные. Твой сын уже понял это. Одним словом, хочешь и дальше ненависти и вражды — продолжай твердить, как с тобою были несправедливы и жестоки. Но лучше поставь на этом точку, живи сама и дай спокойно жить Мартину, благослови его брак! Ты любишь своего сына, сестра? И видела ли ты в нем все эти годы сына, а не инструмент для мести? Если любишь, то пришло время доказать это.
— Я благословлю его, — сказала донья Герберга. — Не обещаю, что я смогу полюбить дочь короля Эда, но если ее полюбил мой сын, да будет так. Я скажу ему это!
— Обязательно скажешь. Думаю, скоро он вернётся с охоты.
— Так он на охоте?
— Где же ему быть? Не сидеть же, посыпая голову пеплом, со вчерашнего дня! — усмехнулся граф. — К тому же, неподалеку от замка появились волки, вот он и поехал развлечься.