Искушение и похоть
Закончилась веселая рождественская ночь. Немало было выпито вина и браги, отзвучали мелодии дудок и тамбуринов, под которые в полумраке зала кружились нереальные существа, великолепные и устрашающие одновременно. Обликом они напоминали духов леса и скал — человеческие тела венчали головы животных. Мужчины изображали вепрей с огромными посеребренными клыками и волков, чьи глаза кто-то придумал обвести блестящей краской, и в темноте, под отсветами факелов, они горели почти как у настоящих хищников. Женщины же скрыли лица под масками птиц с яркими венчиками и острыми клювами.
Неистовые языческие пляски, сопровождавшиеся дикими выкриками и топотом, чередовались с только недавно вошедшими в моду изысканными медленными танцами, когда кавалеры и дамы кружатся рядом, не касаясь друг друга даже кончиками пальцев.
Графиня Синобия зорко следила за порядком и безошибочно определила момент, когда дамам и юным девицам надлежит покинуть мужское общество. По ее знаку фигурки в птичьих масках цепочкой потянулись из зала, хотя многие с охотой остались бы и подольше.
Мужчины повеселились еще, но после первых петухов усталость сморила даже самых стойких, и они, самостоятельно или при помощи слуг, разбрелись по своим покоям.
Вскоре в замке воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в очагах и гулкими шагами дозорных.
Никто не заметил закутанную в темный длинный плащ фигуру женщины, промелькнувшую, подобно тени, по лестнице, а затем — по коридору, и бесшумно скользнувшую в одну из комнат.
А если бы и заметили, под маской из переливчатых павлиньих перьев невозможно было понять, кто это.
В комнате было почти темно. Дрова в очаге уже прогорели, превратились в тлеющие угли, и скудный свет проникал только сквозь щели в ставне.
Женщина остановилась, давая глазам привыкнуть к полумраку.
Затем двинулась туда, где располагалось широкое квадратное ложе с витыми столбиками, державшими балдахин.
В этой жарко натопленной комнате не было нужды в тяжелых меховых одеялах, и спавший на кровати мужчина был накрыт тонким покрывалом, сотканным из мягчайшей шерсти пиренейских коз. Но даже этот лёгкий покров он своенравно откинул, оставаясь прикрытым лишь наполовину.
Рядом с кроватью тускло поблескивала серебряным узором сброшенная маска.
Ночная гостья присела рядом, жадно разглядывая красивое, с тонкими чертами лицо и литые мускулы груди и плеч. Несколько раз протягивала она руку, чтобы провести по этому совершенному телу кончиками пальцев, но всякий раз не решалась это сделать.
Но вот словно легкое облачко пробежало по лицу мужчины, дрогнули черные брови, и с губ сорвались тихие бессвязные слова, которые трудно было разобрать. Это было неожиданно, и женщина на сей раз непроизвольно коснулась его груди.
Не просыпаясь, мужчина почувствовал это. Видно, прикосновение оказалось созвучно его снам, ибо он чуть застонал и проговорил уже яснее:
— Мой цветок… красавица.
Эти слова, обращенные к неведомой сопернице, заставили женщину в маске на миг отпрянуть, но тут же она вернулась, как будто преисполнилась решимости отвоевать то, чего так желала.
Покрывало под ее тонкими пальцами сдвинулось, скользнуло вниз, раскрывая его полностью. Женщина, почти не владея собой, быстрым движением опустила голову. Пересохшие от вожделения губы были в полудюйме от того, что она так страстно желала охватить ими, сделать этого мужчину наконец-то своим…
— Ох, дьявол! — вдруг вскрикнул он.
И проснулся. Да и кто бы не проснулся, когда твердый острый клюв вонзается в живот!
— Кто ты? Почему посмела войти сюда?
Вопросы прозвучали хлестко, как удар камня из пращи.
Ведь это был уже не сон, и это была не она.