Видимо, в настоящих дворцах он никогда не жил, ибо находил пригодным для жизни длинный дом на сваях, в котором только хозяин с женой имели отдельную опочивальню.
Жизнь остальных обитателей этого "дворца" проходила в одном огромном помещении без каких-либо отдельных покоев, хорошо, если были досчатые перегородки да ниши в стене...
В то время на берегах Сены и Луары было все еще неспокойно. Викинги, не смирившиеся с поражением у стен Парижа, а затем и при Монфоконе, надеялись воспользоваться смутами внутри страны, чтобы отомстить и взять добычу после того, как год назад вернулись в свои земли побежденными и осмеянными.
Такой флотилии, как у Сигурда, было уже не собрать, но Бергтор и еще несколько хевдингов пришли из захваченной ими Мерсии, где они провели зиму, на десяти драккарах. Они совершили молниеносные жестокие набеги на усадьбы и небольшие монастыри, всюду сея смерть и разрушение.
Такому нападению подверглась и усадьба Гинкмара, с которым Аола жила после побега из монастыря.
Покинув своего любовника искалеченным, едва живым, она ушла, не оборачиваясь, без всяких колебаний. Стать прислугой увечного... какая нелепость! Ведь это ей должны были служить все и всегда! И она была уверена, что так и будет продолжаться в Трисе или ином месте, где родители укроют ее от мести проклятого бастарда и его ведьмы.
Но, видно, правду говорят, что чаша терпения Всевышнего может переполниться, и горе тому или той, от кого Бог отвернется.
Аола слишком поторопилась со своим бегством. Но ей не терпелось скорее уехать подальше от этих обгоревших развалин, где стонал полумертвый Гинкмар и шипела свои проклятья какая-то растрепанная нищенка! Аола никогда не могла запомнить ее имя. Зато хорошо помнила, что вот такие не блещущие красотой и знатностью девицы бывают опасны в своей борьбе за мужчин! И идут в этой борьбе до конца. Одна такая сейчас сидит на троне, а ее, Аолу, низвергла в самые бездны ада.
О, если бы герцог Трисский смог выйти из-под власти Эда и перешел под знамена Карла Каролинга... еще лучше - рассорил бы с Эдом Арнульфа Каринтийского и Гвидо Сполетского, чтобы двинули на него свои войска с двух сторон! Пока ненавистный бастард не восстановил королевство после разорения и кровопролития последней войны, его еще можно свалить...
Но ее мечтам не суждено было сбыться.
Не слушая никаких предупреждений и просьб переждать еще несколько дней в лесах, она потребовала сниматься с места.
Это решение оказалось роковым.
Отряд попал в руки Бергтора и был истреблен.
Аола думала, что пришел ее смертный час, но датчанин увез прекрасную пленницу с собой.
Во дворец, так он ей сказал. Сказал и о том, что в этом дворце она будет его женой и почти что герцогиней. При этом ее согласие ему не требовалось. Он просто так решил.
По пути в Данию она видела все то же самое, что некогда так ужаснуло ее в захваченном Сомуре. Кровь, жестокость, насилие над беззащитными женщинами, насаженные на копья головы тех, кто воспротивился викингам. И не было никого хоть отдаленно похожего на Эда, чтобы выручить.
Странным образом, она ни разу не вспомнила о том, как предавала тех, кто ее спасал.
Ее новый повелитель, называвший себя герцогом, не был христианином, а значит, о настоящем, законном браке с ним не могло быть и речи. Ее постигла участь наложницы, но это оказалось лучше, чем принадлежать любому из его воинов, в любое время и в любом месте. И, конечно, ей было лучше, чем девушкам, которых даны принесли в жертву и положили на погребальные плоты своих убитых хирдманнов.
Плоты эти оттолкнули от берега и подожгли, пустив горящие стрелы.
А для нее, наложницы датского предводителя, на палубе его драккара разбили палатку, куда он приходил по ночам. Бороться с этим огромным полудикарем даже не пришло ей в голову. Он сломал бы ее просто руками, если бы ему захотелось. Но пока она была послушна, ей доставалась хорошая еда, наряды из чьих-то чужих сундуков и даже украшения. Викинги вообще любили дарить золото, и чем массивнее и крупнее были украшения, тем больше уважения оказывал даритель. Так они это понимали, свирепые, но в чем-то очень наивные люди.
Бергтор тоже был по-своему наивен. Или просто не считал нужным до прибытия к родным берегам говорить ей, что одна жена у него уже есть. Ею была знатная скандинавка по имени Гуннхильд.
Вообще же ярл считал, что имена скандинавских женщин красивы и звучны, а франкские имена ему не нравились. Поэтому он поменял имя своей новой женщине.
Теперь Аоле надлежало откликаться на имя Ингунн и подчиняться не только ярлу, но и его первой жене, которая оставалась главной.