Авторитет Гуннхильд, не очень красивой и не обладающей изысканным вкусом женщины, был непререкаем. Ведь она была дочерью могущественного ярла и в родстве с самим королем Канутом, а главное - родила Бергтору сыновей.
Новую наложницу своего мужа она приняла без злости, но равнодушно, как будто они появлялись и исчезали так часто, что не имело смысла всех запоминать.
- Ты, Ингунн, младшая женщина в доме ярла, - объясняли служанки, которых приставили к новой наложнице. - Если родишь ему хотя бы одного сына, твое положение упрочится. Но до этого будь ниже травы и тише воды, и не вздумай ни в чем перечить фру Гуннхильд...
И одна из них, пленная испанка, огляделась и едва слышно добавила:
- Если хочешь жить здесь, во дворце, а не пасти коров.
Тени прошлого-3
О скалы грозные дробятся с ревом волны
И, с белой пеною крутясь, бегут назад.
Но твёрдо серые утесы выносят волн напор,
Над морем стоя.
...
Отважны люди стран полночных,
Велик их Один-бог, угрюмо море!
(Н. Римский-Корсаков, "Песнь Варяжского гостя").
Дни потянулись унылой чередой. И дней этих становилось все больше и больше, они слились в годы, такие же ненастные и свинцово-серые, как небо суровой Дании осенью. Впрочем, и в летнее время жизнь второй жены, или наложницы ярла, каковой ее многие считали, нельзя было назвать радужной.
Нет, она не докатилась до того, чтобы пасти стадо или чистить скотный двор.
Но невольница-испанка, которую здесь называли Карэн, во многом оказалась права. Для того, чтобы не быть отправленной на черную работу, Аоле пришлось во всем угождать Бергтору и вездесущей фру Гуннхильд.
Герцогская дочь, бывшая графиня Парижская, которая когда-то чуть не стала королевой Франции, все эти годы жила в продуваемом сквозняками большом сарае, где зимой меховые одежды не спасали от холода, да еще из них служанкам (благо, их у нее было две) приходилось вынимать блох.
Чтобы умыться, здесь сначала раскалывали замерзшую воду топором, а пища, хоть почти всегда имелась в достатке в доме знатного хевдинга, была груба, а об изысканной кухне здесь не имели понятия.
Быть женщиной такого человека, как Бергтор, считалось почетом даже для скандинавки, а уж для пленницы это была великая честь и удача. Но со своей гривой светло-рыжих волос, заплетенной в косицу бородой и покрытым шрамами широким лицом, ярл выглядел дико, а нрав и привычки его были таковы, что по сравнению с ним Эд, даже в бытность свою рыцарем-разбойником, мог бы считаться образцом галантности, воспитания и изысканного вкуса. Странно, но она вспоминала о нем чаще, чем о Роберте, а ведь они когда-то были так влюблены в друг в друга... были обвенчаны. Целую вечность назад!
Весть о новой женитьбе Роберта на какой-то из девиц дома Вермандуа дошла сюда, сильно запоздав, с заезжими торговцами, но почти не причинила боли и обиды.
Но вот проклятому робертиновскому бастарду и его королеве-нищенке она мечтала отомстить! Мечтательность - вот то немногое, что сохранилось от нее, прежней. И еще в душе дочери герцога по-прежнему жила ненависть к тем, кто отнял у нее все. Наверно, благодаря ненависти Аола и выжила в диком северном краю, где небо почти всегда затянуто серыми тучами, а волны бьются о прибрежные утесы ночи напролет под рев ураганного ветра!
Будь ее натура более страстной, а ум - более развитым и живым, эта ненависть могла сжечь дотла ее саму. Но темное чувство Аолы стало подобно углям, тлеющим под слоем золы, но все еще способным вызвать пожар... для этого нужно было только их раздуть. Она пока не раздувала, ибо привыкла беречь и не причинять себе вред, а месть - такое блюдо, которое может подаваться и холодным.
И она мечтала о мести. Мечтала, когда под присмотром придирчивой Гуннхильд приходилось учиться коптить окорока, засаливать рыбу и потрошить гусей. Мечтала, когда во время языческих празднеств датчане слушали напевы своих скальдов и устраивали какие-то дикие пляски, с присвистом и топотом размахивая мечами. Мечтала, когда Бергтор являлся в отгороженный для нее угол (каких же ухищрений ей стоило добиться, чтобы не спать в общем зале) и грубо овладевал ею, а потом дарил привезенные из набегов парчовые и бархатные платья, сохранившие неистребимый запах чьего-то страха и боли.
Мечтала, когда ярл корил ее за то, что вместо парней родила двух дочерей, которых он только из милости не приказал вынести в лес (это было зимой, а она выдалась в тот год голодной).
Мечтала, когда его сыновья от Гуннхильд придумали ей прозвище Ингунн Унылая (или Унылая дура, когда не слышал отец) за то, что у нее часто был отсутствующий взгляд.
Впервые услышав у себя за спиной это прозвище, она оторопела. Ведь на языке варваров-северян оно по самой изощренной насмешке судьбы звучало как Тris fjols*!