Что тут удивляться, это было не Франкское королевство, где бродячие певцы-гистрионы под нежные мелодии арф и свирелей прославляют в песнях витающих в облаках белоруких принцесс, и ее равнодушно-надменное выражение лица никому не казалось признаком возвышенной и благородной натуры, наоборот, вызывало недоумение и насмешки.
Здесь неизменно была в почете Гуннхильд, с красными натруженными руками, умеющими и сукно валять, и секирой рубить, с частой сеткой морщин около глаз и на лбу. Их не могла скрыть парчовая повязка, а датчанке было все равно. Гуннхильд мало думала о внешней красоте, но власть была для нее важна, и супруга ярла зорко наблюдала своими выцветшими светлыми глазами и видела все, казалось, на сажень вглубь.
Аоле впервые в жизни нужно было пересиливать себя и признать над собою чью-то власть. И она делала это, ибо поняла: здешний хозяин и прочие люди слишком просты и примитивны, чтобы оценить тонкость ее натуры, понять ее врожденное превосходство или почувствовать несуществующую вину под ее взглядом.
И она терпела, и даже нашла способ воздействовать на Бергтора. Этот способ заключался в том, что она, улучив минуту его хорошего настроения, выталкивала на глаза ярлу заранее принаряженных дочек.
Она всегда была равнодушна к детям, даже к своим племянникам там, во Франции. Порой они раздражали тем, что требовали к себе внимания, а оно должно было доставаться только ей!
Однако здесь Аола успела заметить, что своих детей Бергтор любил. Больше, конечно, сыновей - будущих воинов и наследников. Были у ярла и дочери от разных женщин, постоянно крутившиеся у всех под ногами, но они не отличались красотой.
А дочери от Аолы-Ингунн были хорошенькими и даже веселыми и шумными. Видимо, в родню отца, и именно это нравилось в них Бергтору. Он уже и не вспоминал, как хотел отнести их в лес во время зимней бескормицы и часто сам возился и играл с девчушками.
Так, отчасти за счет своей вынужденной покорности, отчасти за счет дочерей, Аола оставалась в доме Бергтора все годы на положении второй жены. Она с удовольствием заняла бы место первой, но пытаться достать смертельный яд здесь было для нее еще более опасно, чем во Франции, а без яда Гуннхильд было не уморить, датчанка славилась отличным здоровьем.
Шло время. Выросли, вышли замуж и уехали в свои новые поместья дочери Ингунн и Бергтора.
Отец позаботился о выгодных партиях для них и не поскупился на приданое.
Как оказалось, очень вовремя.
Вскоре он был ранен, отражая набег воинственных соседей, таких же ярлов-викингов, каким был сам, и умер, пролежав в лихорадке несколько дней.
По Бергтору устроили богатую тризну, после которой в море ушел горящий драккар с телами самого ярла, его любимого коня, зарезанных слуг и молодых рабынь.
В усадьбе воцарился старший сын, который во всем прислушивался к своей матери Гуннхильд.
Теперь и молодой хозяин, и его братья смотрели на Ингунн с неприязнью, которую можно было больше не скрывать.
Эта увядающая сумрачная красавица с темными, как ночное небо, глазами была непонятна им сейчас так же, как и четверть века назад. Чужачка, так и не ставшая своей.
Нужно было как-то решить ее дальнейшую судьбу.
Будь она скандинавкой, выданной замуж по местным законам, ей полагалось бы вернуть приданое и с почетом отпустить, куда она пожелает. Или оставить в доме, пока не вступит в новый брак.
Но Ингунн была добытой в набеге пленницей, которую ярл сделал второй женой за красоту, и никакого приданого не имела.
Теперь ее можно было оставить здесь на положении приживалки или выдать замуж, если кто-нибудь изъявит желание ее взять.
Расчетливая старая Гуннхильд решила, что второй вариант лучше. А чтобы удалось его осуществить, надо дать небольшое приданое и найти такого человека, который им довольствуется.
Несколько таких претендентов уже появлялись в доме и говорили с Гуннхильд. Все они были вдовцами с детьми и владели небольшими наделами.
Каждый въедливо расспрашивал о размерах приданого, и все торговались чуть ли не с пеной у рта за каждую шкурку выдры или рулон домотканого холста.
Гуннхильд уступала неохотно, и один из женихов в запальчивости заметил ей, что с таким немудреным приданым можно взять какую-нибудь молодую вдову, не старше двадцати пяти лет, и крепкую, способную и детей рожать, и по дому стараться. А эта Ингунн - худая женщина, чья молодость увяла. Во дворце ярла она еще могла жить, ведь там так хорошо, вдоволь сытной еды, да и дров хватает на всю зиму!