- Какая же помощь нужна вам от меня?
- Та, о которой тебе говорил барон! Помогать всем, о чем тебя будут просить наши люди. Не опасайся, они будут приходить под видом монахов или паломников, никто не сможет их в чем-то заподозрить.
- Но увижу ли я вас еще, госпожа Адель? Могу ли я надеяться, что среди этих людей, что будут посещать меня, хоть иногда мелькнет под капюшоном ваше прекрасное лицо, и я смогу взглянуть в эти глаза?
- О да, несомненно, - как-то поспешно выговорила женщина, назвавшая себя Адель.
В этот момент, как и раньше, Ральф не мог видеть их, но понимал, что сейчас Гинкмар с мольбой протягивает к ней руку. А эта лживая Адель терпит его прикосновение, но очень хочет отодвинуться.
- Несомненно, - повторила она, - все, кто верен законной власти, должны сплотиться. В это верил мой достойный отец, и канцлер Фульк, и Готфрид Вельф, и иные.
- Как мало осталось таких людей!
- Да, мало. Но от нас зависит, чтобы их стало больше. Ты, Гинкмар, снова займешь подобающее место! Разве справедливо, что в королевстве западных франков правит безродный Эд, посадивший рядом с собою на трон дочь бретонского колдуна, сатанинского оборотня?! Разве такую голову должна венчать корона?
- Корона должна была по праву стать вашей, - смиренно признал он.
- О да, - с наигранной печалью ответила женщина. – Но сейчас, Гинкмар, я должна проявить широту души и ради блага королевства отказаться от подобных притязаний. Знай же, я отрекаюсь, чтобы правил Карл Каролинг!
Здесь Ральф чуть не прыснул, не зная, что было смешнее – ее показное смирение и фальшь, или то, что Гинкмар внимал каждому ее слову, как неофит при посвящении?
- О благородная госпожа Адель, - простонал Гинкмар, - я сделаю ради вас все, как в былые времена! И хотя я теперь немощен и не могу поднять меч…
- Да-да, я знаю… - быстро сказала она. – Ты не можешь поднять меч, но будешь служить по-другому. Мы уже говорили об этом сегодня.
“Одна тварь неблагодарная, другой болван. Как и были двадцать лет назад!” – подумал Ральф уже со злостью.
Сейчас он вспомнил, что должно было пройти уже немало времени. Гоберта может в любую минуту приехать за ним.
От этой мысли стало не по себе. Ведь не одна же эта Адель сюда заявилась, наверняка где-то в лесу прячутся ее помощники!
Оставалось уповать, что Гоберта заметит на снегу следы двух лошадей и сразу не приблизится, а понаблюдает.
- Твоя верность долгу, Гинкмар, войдет в анналы империи Карла Каролинга… и останется в моем сердце, - снова говорил-звякал фальшивый голос. – Теперь мы на время расстанемся, ибо меня не должны видеть здешние люди. Но очень скоро я подам тебе знак… Ведь ты готов поклясться мне, что будешь наготове и поможешь?
- Клянусь служить вам! - ответил калека внезапно окрепшим голосом.
На лице Адели заиграла самодовольная усмешка, которую Гинкмар не заметил.
В этот момент он низко склонился, припал поцелуем к ее руке, почти такой же гладкой и белоснежной, как прежде.
Хоть он и выглядел увечным и слабым, но это был человек, поклявшийся служить ей, именно ей, не Карлу Каролингу!
И служить не ради денег и новых аллодов, а потому что она – все еще прекрасная Аола!
От судьбы не уйдешь-2
Гоберта не долго пробыла у родителей.
Хоть и ласково ее встретили, и привезенному подарку – большому пирогу с мясом – старики обрадовались, и здоровы были, но в воздухе чувствавалась какая-то настороженность.
Настолько, что была почти осязаема.
- Боитесь вы чего-то? – она спросила прямо, ибо не привыкла идти в обход. – Что случилось?
- Как не бояться? – вздохнула, накрывая на стол, ее мать, старая высохшая крестьянка. – Целая усадьба на днях в пепел превратилась…
- Не превратилась, а сожгли, - проговорила Гоберта.
- Тсс! – отец замахал на нее руками. – Здесь ни с кем даже не заговаривай об этом!
Гоберта не нуждалась в долгих пояснениях.
Конечно, кто-то из их деревни был замешан в поджоге.
- И у нас, и в соседней деревне виновные есть, - сказала мать, крестясь. – По лесам прячутся, но родичи-то куда денутся? А здесь все знают, что ты служишь в усадьбе сира Гинкмара…
О, конечно, для напуганных, но и обозленных селян любой человек из господского окружения сейчас таил в себе угрозу. Даже когда ничего не случилось, господа найдут, в чем простого человека обвинить, а тут и в самом деле виноваты!
Гоберта поняла, почему так обезлюдели все деревенские дворы, стоило ей появиться в проеме ворот. Да и сами ворота не сразу открылись, сперва долго и сосредоточенно кто-то разглядывал неожиданную гостью в маленькое смотровое оконце. Удостоверившись, что Гоберта приехала одна и хочет только навестить родителей, ее впустили, но взгляды исподлобья, брошенные мужиками, охранявшими вход, были дики и угрюмы. Как будто на похоронах было дело, а не в праздничные рождественские дни. Никакого веселья и смеха заметно не было.