- Надо уповать, что до моего прихода Вивиану защитит сила амулета, - сурово проговорил Одвин.
- Будь с нею рядом и помоги!
Лалиевра взмахнула широкими блестящими рукавами, уже превращавшимися в крылья, и взмыла в ночное небо.
*bec-de-lièvre – заячья губа (франц.)
Аола
В охотничьем доме Адель лежала, как выброшенная на сушу рыба, которая еще жива, но обречена умереть.
Теперь, когда ее сообщники погибли один за другим, никто не помог бы ей вернуться на земли принца Карла и избежать суда короля.
Наступал конец ее удаче, но как утопающий хватается за соломинку, так и она старалась использовать последнее оружие, что у нее осталось. Это была ее хрупкость и кажущаяся слабость. Тех, кто ее не знал, все это легко могло обмануть.
Одна лишь Гоберта сквозь зубы сыпала проклятьями. Зато воины, монахи и даже принц Рауль чувствовали, как в душе почти помимо воли шевельнулась жалость к этой женщине.
Покрытая синяками и ссадинами после своего падения, она почти не шевелилась, а дыхание угадывалось с трудом, но сверкающий из-под мертвенно-белых век взгляд по-прежнему был полон неуемной ненависти.
Захваченные лже-монахи между тем были допрошены, но твердили оба одно и то же.
Рауль склонялся к тому, что они говорили правду, но не всю. По их словам выходило, что оба были фанатиками, преклоняющимися перед величием Каролингов и ненавидящими Эда, которого они считали узурпаторами власти.
Рауль не впервые встречал подобных людей. У его отца было правило - у нарушивших присягу или проявивших трусость вассалов отторгать земли и передавать их во владение тем, кто служит честно. Эти двое, скорее всего, были из тех, кто потерял земли таким образом, или сыновьями мятежных вассалов.
Они признались, что сделали своим сообщником покойного Гинкмара, который тоже ненавидел Робертинов, а убийство в усадьбе собирались совершить по его настоянию. Но имя того, кому служат, не называли, лишь твердили, что действовали по собственному решению и лишь из ненависти к незаконному королю. На вопрос, знают ли они погибшего аббата и бывшую с ним женщину, ответили, что никогда их не видели.
Но Рауль, сразу узнавший в убитом того самого Хравна, которого однажды по его приказанию заточили в темницу, был не склонен верить речам преступников. Их предстояло вести в цепях в город, где они будут отданы в руки палачей.
Когда принц, заканчивая короткий предварительный допрос, повернулся, чтобы уйти, один из лже-монахов со злостью бросил ему вслед:
- Ваши палачи могут разорвать нас на части, мессир, но вам не победить. Потому что мы делаем праведное дело, и за нас сам Бог!
- Вы не первые, кто пытается прикрыть беззаконие именем Бога, - сказал принц, уходя. – Но тем тяжелее придется, когда Всевышний отвернется от вас.
Он сделал знак воинам связать их и держать под стражей.
В это время Адель начала подавать признаки жизни. Ее слабый стон привлек стражника, стоявшего у входа. Женщина еще раз застонала, прося пить.
Страж приблизился с некоторой опаской, ибо слышал, как Гоберта проклинала ее и называла демоницей, что своим адским соблазном искушает людей продавать душу сатане. Тогда как захватившие эту даму воины говорили, что она далеко не молода, а если и была когда-то красива, то в очень далеком прошлом. В чем же тогда был ее соблазн?
Любопытство, к которому примешивалась доля жалости, заставило стража задержаться чуть дольше, чем было нужно для того, чтобы дать напиться.
Лицо беспомощно лежащей женщины понемногу обретало краски, но выражение его оставалось безжизненным.
Пожалуй, в молодости она была красива, решил воин. Может, и правда, что калека Гинкмар был под властью ее чар и из-за этого погиб.
- Ради Бога, еще воды! – простонала Адель.
Воин склонился над нею снова.
- Бог воздаст тебе за доброту, - прошептала она, на миг открыв глаза.
Вернувшись на свое место у двери, он еще долго испытывал какое-то давящее, неприятное ощущение, похожее на чувство вины.
- Не очнулась ли эта женщина? – прозвучал женский голос, очень молодой и звонкий.
- Один раз попила воды, ваше высочество, а потом снова впала в бесчувствие.
Легкие шаги приблизились к Адели.
Вивиана разглядывала женщину, о которой была уже наслышана от Гоберты.
Кем же она могла быть, если всерьез говорила Гинкмару о своих притязаниях на корону? Если, конечно, Ральф, сидя в сарае, все расслышал правильно.