- Молодец, Оскуро! – рявкнул кто-то.
Это было прозвище, которое воины дали Ивальдо. Оскуро – мрачный, темный. Таким он и был!
Мавры дрались ожесточенно. Сначала пытались прорваться назад и уйти, но это удалось лишь двоим или троим.
Мартин заметил, что центр битвы теперь сдвинулся в сторону дороги и направил Шторма туда.
Подоспел откуда-то Гонсало, что-то быстро докладывал, указывая рукой.
Вокруг продолжали мелькать бородатые лица под тюрбанами, слышались крики, звон мечей. Трава была скользкой от крови. Поле битвы представляло собой мешанину людей и лошадей, посреди которой скрещивались клинки, слышались крики раненых и умирающих. Некоторым удавалось выползти из гущи боя, не попав под копыта.
Мавры, поняв, что удача покинула их, пытались прорваться и уйти той же дорогой, по которой пришли. Но путь загородила повозка.
Рослый мавр в доспехах с золотой насечкой, по всей вероятности, предводитель, выкрикнул какое-то приказание. Мурабиты тут же сгрудились вокруг него, не подпуская испанцев. Двое мавров подъехали к повозке и принялись ожесточенно стегать волов.
Обезумевшие от страха и боли животные, однако, не двигались с места до тех пор, пока кому-то не пришло в голову подстегнуть их подожженной веткой.
Тогда волы взревели и бросились вперед, давя тех, кто оказался на пути.
Некоторым из мавров удалось прорваться, и они пустились в бегство.
- Труби, Гонсало! – крикнул Мартин. – Они уходят!
Над лощиной поплыли грозные звуки рога.
“Скорее!”
“Направо!”
И немного позже: “На травлю!”
Часть испанцев и франков устремились в погоню, однако взбесившиеся волы теперь мчали повозку, не разбирая пути.
Один из них в ярости пробил рогом брюхо какого-то несчастного коня, и тот со страшным, рвущим душу ржанием повалился в пыль, истекая кровью.
Мартин, а за ним Анри, целясь на ходу, пускали стрелы.
Вол – животное сильное, но обычно неповоротливое, приходит в неистовство очень редко, у него нет злости и ярости настоящего, не холощеного быка, Однако сейчас волы были разъярены, и только их медлительность помешала сразу набрать скорость и разнести повозку в щепки.
Когда оба вола, утыканные стрелами, рухнули, продолжая взрывать землю копытами, повозка тяжело качнулась и накренилась… почти упала на бок, но воины, успевшие спешиться, придержали ее и осторожно опустили на землю
Гонсало быстро распахнул дверцу и присвистнул.
- Сеньор, взгляните.
Внутри лежала связанная женщина.
Сначала показалось, что она мертва, но, видимо, просто была в глубоком обмороке от страха, когда волы понесли и чуть не разбили повозку.
Мартин откинул тяжелые каштановые пряди, закрывавшие лицо пленницы.
Она оставалась неподвижна.
Бессильно упавшие белоснежные руки были похожи на изящные стебли лилий, поникшие после грозы. Лицо было не менее прекрасно, в полумраке казалось, что эти безупречные черты могут принадлежать скорее сказочному существу, чем девушке из плоти и крови.
Мартин вынес ее на свет и тут же чуть не уронил от неожиданности.
В его руках, связанная, в дорогом и роскошном, но ужасно измятом платье, была донья Ампаро.
Двойная мышеловка
Бой был окончен. Между деревьями бродили кони без седоков. Испанцы добивали тех мавров, что еще сопротивлялись. Прочие побросали оружие и дали себя связать. Теперь все будет как обычно. Пленных допросят, вытрясут из них все, что возможно, затем мурабитов казнят, а прочие станут рабами.
Для погибших испанцев была вырыта могила.
Потери на этот раз оказались больше, чем в предыдущих боях. Из объединенных отрядов Мартина и Ивальдо шестеро убиты, семеро тяжело ранены и надолго выбывают из строя.
Осмотрев поле боя, Мартин приказал допрашивать пленных прямо сейчас.
Вскоре тошнотворный запах горящей плоти и душераздирающие крики и проклятья долетели до Ампаро. Она лежала, приходя в себя, все в той же повозке, которую воины оттащили с дороги под деревья.